Бац, бац, бац!
— Падай, ты убит!
Слива послушно валится на пол скрюченным ржавым гвоздём. И звук–то от его падения такой же бесполезный, как и сам Слива. Да, теперь он очень мёртвый, совсем бесполезный и так же неуместен здесь, как гроб на свадьбе.
— Круто! — говорит То́лстая.
А глаза у неё навыкат и тупые, как у бульдога по–французски. Я задумываюсь о том, какая у неё должна быть пизда. И тут же представляю её — розовую, глупую, мокрую, затерявшуюся в жирных потных складках маленьким мышонком.
— Покажи пизду, — прошу я.
— Дурак, что ли? — она крутит пальцем у виска, но её палец с красным облезлым ногтем совсем не похож на отвёртку, а больше на сосиску, обмакнутую самым кончиком в кетчуп. — Здесь, что ли?
— А потом покажешь?
— Покажу, покажу.
Тогда я подхватываю портфель и иду к выходу. Толстая топает за мной, как слон по прерии — даже мягкий ковёр бессилен перед её весом.
— Эй! — Слива поднимает голову, когда мы уже у двери и я готов дёрнуть ручку. — А я как же?
— Ты убит, придурок, — напоминаю я. — Лежи и не вякай.
— Может, мне сесть на него? — предлагает Толстая. — С подпрыгу.
Я недолго смотрю на Сливу, поигрывая деревянным пистолетом, потом — на Толстую и прикидываю, что будет со Сливой, когда на него опустится с подпрыгу эта жопа, размерами в два баскетбольных мяча. Мне становится страшно и жалко Сливу.
— Нет, — говорю наконец. — Мы потом переиграем.
Слива рад.
— Только вожаком буду я! — говорит он. — И это
— О'кей, — киваю. — Что–нибудь придумаем.
Мы с Толстой выходим на Джастин–роуд, прыгаем в наш «Бьюик». Я бью по газульке, колёса визжат, Толстая дёргается на заднем сиденье и долго не может успокоиться — ходит ходуном и трясётся как желе. Титьки её катаются по животу туда–сюда, что две дыни в корзинке. Двугорбый верблюд наоборот.
— Зря всё–таки ты завалил Сливу, — сопит она, когда мы сворачиваем на Берроуз–стрит.
— Пол–лимона не делится на три, — отвечаю я, поглядывая в зеркало заднего вида. — Вы с ним уже трахались?
— Я что, больная, что ли? — кривится она.
Меня не проведёшь, Толстая. Ты слишком тупа, чтобы меня провести. Я сам видел, как он хватал тебя за жопу, и пальцев его не было видно — они тут же утонули в твоём жировом массиве.
Бросаю на сиденье рядом пистолет. Он выточен очень тщательно и в мельчайших деталях, буквально один в один, имитирует «Кольт».
Где–то далеко позади слышен визг полицейских сирен. Это они подъехали к дому старого хрыча. Сейчас будут брать в окружение, потом осторожно, по шажку, по одному, поджав от страха очко, станут просачиваться внутрь. Найдут там убитого Сливу и будут долго чесать репы, соображая из чьей он банды. Придурки.
До пустыря на Байджесс–роуд мы доезжаем за одиннадцать с половиной минут — на две минуты дольше, чем планировалось. Всё эти грёбаные пробки. Тут нас ждёт старенький «Фольксваген», зарегистрированный на какого–то клошара, которого мы кончили под мостом, за брошенным стекольным заводом.
Подхватываю портфель, выхожу. «Бьюик» скрипит, раскачивается и стонет за моей спиной — это бегемот Толстая пытается из него выбраться.
— Тёртый, подожди! — жалобно пыхтит она.
Я бы не стал ждать, сел бы и уехал, бросив тут эту дуру. Но она обещала показать пизду. Пустырь — самое то место. Может быть, я её даже чпокну здесь…
От этой мысли по спине пробегает стадо мурашек, яйца каменеют, а живот щикотно подтягивается к позвоночнику.
Останавливаюсь, опускаю портфель на землю, жду, пока это чудовище вылезет из машины. Снимаю перчатки. Вижу, как трясутся от возбуждения пальцы. Я ещё ни разу никого не трахал.
— Ты пистолет забыл, — трубит эта слониха и машет деревянным «Кольтом».
— Да брось ты его, кому он теперь нужен, — говорю я и слышу, как подрагивает и хрипит мой жаждущий неизведанного голос. — Пальцев на нём нет.
— Ага, — кивает она. Останавливается и озирается по сторонам, будто не знает, куда лучше бросить эту деревяшку. Дура.
Сажусь, открываю портфель. Вот они, лежат — аккуратно обклеенные белыми бумажками, пачки бабла. В основном пятисотки. Пятисотки рисовать быстрей, да и бумаги надо меньше.
Старый хрыч был богатенький. Художник. И приторговывал наркотой, — так сказала Толстая. Когда я душил его, бедолага обделался.
— Пол–лимона, прикинь, — довольно говорю я и поднимаю голову.
Ствол моего «Кольта» смотрит прямо мне в лицо. Откуда–то из массивной лапы бегемотихи.
— Ты чего, Толстая? — говорю я.
— Подумала, просто, а зачем вообще что–нибудь делить.
Она противно и криво улыбается. Улыбки почти не видно на её щеке, раздутой от жира так, будто она держит за ней апельсин.
— Ты дура? — говорю я, поднимаясь. — Забыла сценарий?
Она пожимает плечами:
— Сценарий тупой. Как и ты сам, Тёртый.
— Да пошла ты. Больше мы тебя не возьмём.
Я поднимаюсь и делаю шаг к ней.
Бац, бац, бац!
— Падай, ты убит! — говорит Толстая.
Земля поднимается и хлопает меня с размаху в лоб. Прямо под носом у меня оказываются полусгнившие картофельные очистки, невесть как сюда попавшие.
