— Да, Наташенька, да! — пресек Ошеверов дальнейшие расспросы. — И там же Раечка поклялась найти анонимку. И нашла. Хотя это было непросто. В редакции целая кладовка забита анонимками. И ни одну нельзя выбросить. Все вписаны в книги, все пущено в дело, все работают на нашу с вами безопасность, на наши с вами судьбы, дорогие товарищи... Что-то мы заболтались... — Ошеверов пусто посмотрел в сад, зябко передернул плечами. — Последний вопрос. Может быть, автор сам хочет признаться и объяснить... Что заставило его, какие жизненные обстоятельства вынудили поступить столь странно? Что вызвало в нем неуправляемый порыв преданности и усердия?
Наступила тишина.
Упруго и настойчиво шелестел дождь в саду, капли стучали по жестяному корыту, прислоненному к забору, на станции гудели электрички, над шоссе иногда возникали сияние, сумятица света, и тут же все исчезало — там проносились машины в сторону Барвихи, где большие начальники отдыхали, блудили, придуривались больными, скрывались от ответственности, залечивали душевные и административные свои раны.
Красное грузинское вино темнело в стаканах, ломти морского окуня красновато отсвечивали в большой тарелке, люди, сидящие вокруг стола, казались значительными и печальными. При вспышках молний их лица становились голубоватыми, и казалось, будто все они едины в главном, а собрались, чтобы решить нечто важное в их жизни. Гром поглощал их голоса, и они говорили, бесшумно шевеля губами. И молнии вбирали в себя слабые земные источники света, обесценивали их и поглощали.
Где-то среди туч прогудел самолет, очередной раз заходя на посадку во Внукове в такую неприкаянную погоду.
Из сада прибежал вымокший и радостный Шаман. Остановившись, он принял устойчивую позу и с силой встряхнулся всем телом до самого кончика хвоста. В стороны полетели брызги, все вскочили, закричали, замахали руками, и Шаман снова умчался в сад и пошел, пошел носиться кругами, изредка возникая темным клубком и тут же снова исчезая в мокрой листве.
— По-моему, молчание затянулось. — Наклонив канистру, Ошеверов наполнил стаканы, пенистая струя лилась тяжело и безошибочно.
— Не выпить ли нам за что-нибудь, как вы смотрите?
— Очень дельная мысль, — согласился Шихин.
— За дружбу! — крякнул заждавшийся Адуев. — За верность настоящих друзей, за взаимовыручку и преданность!
— Вот дурак-то, Господи! — пробормотал Васька-стукач с растерянностью в голосе.
— Правильно, Ваня! — вскрикнула Федулова. — Как ты хорошо говоришь, как душевно!
Адуев зарделся и, перегнувшись через стол, чокнулся с Федуловой, благодаря за добрые слова. Та в ответ лихо щелкнула резинкой и выпила, играя глазками и со значением поглядывая на Адуева сквозь красноватые от вина грани стакана. И было в ее взгляде что-то такое, от чего Иван вмиг приосанился, разволновался, а потом и вовсе, потеряв самообладание, ушел в дом, долго там искал что-то в темноте, а когда вернулся, на голове его красовался берет — не мог, ну не мог он обмениваться такими вот взглядами с женщиной, не прикрыв предательскую плешь.
— Что-то стало холодать? — спросил Ошеверов.
— Почему? — не понял Адуев.
— Головка зябнет.
— Да нет, это я так просто, — покраснел Адуев. — Попался под руку, вот и надел...
— Годы, это все годы. Ножки зябнут, ручки зябнут... Не пора ли нам дерябнуть? — беззаботно продолжал Ошеверов, глядя, как наливается гневом Адуев.
— Не знаю, может, у кого и зябнут, — проговорил тот сдержанно, однако под струю вина стакан подставил исправно и не убирал его, пока он не наполнился до краев. Обида обидой, а выпить Иван на дармовщинку любил, это осталось у него с тех пор, когда на флоте, в авиации, в пехоте или еще где-то там ему ежедневно выдавали вино — то ли при перелете через экватор, то ли при всплытии на полюсе, в общем, выдавали, и, главное, совершенно бесплатно.
— Вася, как ты думаешь, Адуев — стукач? — негромко спросила Валя. Весь день она провела на кухне с Васькой, между ними возникло понимание и желание обмениваться мыслями. Они сидели рядышком на диване и тихонько переговаривались о качестве филе, о цвете грузинского вина, о фигуре Ошеверова, желтых штанах Селены, будущем Марселы. Добрались и до Адуева.
— Адуев? — переспросил Васька-стукач. — Очень даже может быть. В нем есть какой-то верноподданнический азарт. Но он мог написать и по личным мотивам.
— А какие у Адуева могут быть личные мотивы?
— Тебе виднее, — ответил Васька.
— А знаешь, он однажды подкатился ко мне с диким предложением...
— Знаю.
— Да? — удивилась Валя, но уточнять не стала. — А Игореша?
— Не исключено. Он уверен в каком-то своем превосходстве, но я никак не могу понять, в чем оно... А сознание превосходства толкает людей на самые неожиданные поступки.
— А Федулов?
— Этот просто создан для стукачества. Люди смеются над ним, не опасаются, раскрываются... А он не дурак. Прикидывается. Зачем вот только... Значит, ему это нужно.
— Вася, а как ты думаешь, есть вообще люди, о которых наверняка можно сказать, что стукачами они быть никак не могут?
