— Ты доказал, что, как и прежде, живота своего не пожалеешь ради торжества справедливости. И мое восхищение тобой, как никогда, велико. Игореша тоже кое-что доказал...
— Что же доказал Игореша? — слабым голосом спросил Ююкин, все еще лежа у крыльца, прислонившись спиной к собачьей будке.
— Он показал готовность кровью искупить...
— Хватит, — Игореша махнул рукой и отвернулся.
— Да, а почему ты сказал, что мы не стояли под пулями? — требовательно спросил Ошеверов.
— Потому что не было пуль. Я еще вечером выковырял их из патронов. На всякий случай. Сюда как-то лось забрел, вдруг еще забредет... А вечером косуля приходила к колодцу напиться... Слабонервный гость возьмет и бабахнет с перепугу. От вас ведь чего угодно можно ожидать... Ошеверову я не стал мешать, полагая, что сама видимость стрельбы может оздоровить нравы. Потешились, и ладно. Так что для меня, Селена, это еще одна причина, по которой один советский человек может убить другого советского человека. Оказывается, не только по пьянке они могут ухлопать друг друга, что-то в нас осталось от прежних презренных времен, не все выжженно.
— Выходит, Игореша уделался от холостого выстрела? — захохотал на все Одинцово Ошеверов. — Это прекрасно!
— Что же тебя так обрадовало? — спросил Игореша.
— Будь патроны боевые, ты мог бы считать себя чистым. А поскольку они были холостыми и ты наделал в штаны от одного только звука выстрела... Ну, расскажу, расскажу я своим ребятам! Они по всей стране разнесут эту весть. Над тобой, Игореша, все пятнадцать союзных республик смеяться будут. Ты станешь анекдотом. Однажды тебе же расскажут, и ты, Игореша, будешь переспрашивать, хохотать и вытирать слезы платочком. У этой истории к тому времени появится уйма новых подробностей, весь советский народ примет участие в ее создании, и каждый обогатит этот анекдот своими бедами, у каждого найдется, что добавить к сказке о разоблаченном и до смерти перепуганном стукаче. Поначалу ты можешь и не узнать себя, но потом сообразишь — про тебя народ байки слагает, над тобой смеется и тебя ненавидит. А ведь повернись колесо истории чуть быстрее, медленнее, чуть в другую сторону, и таких, как ты, на столбах будут вешать. И эта вероятность еще не исчезла. Если при мне соберутся люди, чтобы вздернуть тебя...
— Не вступишься? — спросила Селена.
— Зачем мешать людям заниматься полезной работой? Им и так всю жизнь мешали, не позволяли делать ничего разумного, доброго, вечного. Пусть хоть Ююкина повесят, история им будет благодарна.
Оставив Игорешу, Ошеверов поднялся на террасу и остановился, залитый лучами утреннего солнца. Он стоял, все еще перемазанный глиной, и знал, знал, негодник, что самим своим видом оскорбляет Игорешины чувства. Когда на его большое нежное тело, в то самое место, где спина неуловимо переходит в ягодицу, сел комарик, Ошеверов, не раздумывая, с силой хлопнул по нему, и на теле тут же отпечаталась короткопалая ладонь. Он прошелся по террасе, оставляя мокрые следы, постоял на крыльце, возвышаясь над лежащим у собачьей будки Игорешей. И вдруг увидел, что тот плачет. Да, из-под прикрытых век выкатывались и стекали по щекам прерывистые струйки Игорешиных слез. Склонившись, Селена душистым платочком вытерла ему лицо. По запаху поняв, что это именно она жалеет его, Игореша, вытянув губы, поцеловал руку жены.
