Тем вечером, когда он вернулся от Марины, он опасался выдать свою недоброжелательность. Даже при небольшой способности чувствовать, это может быть заметным. А Кира, несомненно, очень чувствительная девушка. Он со смутными чувствами открывал дверь в квартиру, но ничего не изменилось. Квартира была идеально чистой, не выносившая безделья Кира выдраила ее. Все вещи были на местах, краны в ванной сверкали, полотенца висели в ряд. Это было приятно, потому что с Мариной Глеб привык к совершенно другому. К быту Марина была не приспособлена как дикий зверь. Бардак, который она способна была воспроизвести в течении получаса, ужасающе восхищал его. У Киры кухня была в идеальной чистоте и на плите было что-то давно не виданное Глебом — суп. Он почему-то смутился и когда она предложила ему поесть, неожиданно для себя повез ее на суши. Время в тот вечер пролетело незаметно, Кира не кривлялась, у нее был честный, открытый взгляд и очень трезвое суждение по всем вещам. Она не играла, не старалась быть лучше и эффектнее чем была, и эта естественность шла ей необычайно. Она рассказывала много смешного про театр, и Глебу было приятно слушать ее. Кира вела себя так непринужденно, что он засомневался в своих подозрениях насчет ее влюбленности. Уж слишком просто она вела себя. Когда ему показалось что она не влюблена, он против своей воли испытал досаду. Ему было жаль потерять эту случайную, чужую преданность, чувство слепого обожания, просто за то что ты есть в этом мире. Это были смешанные чувства. Глеб был и рад, что Кира не влюблена в него, но в тоже самое время у него возникло смутное неудовольствие за потерю ее любви, которая льстила и раздражала одновременно.
В один из вечеров он вернулся домой рано, около шести, чтобы переодеться для ужина с заказчиками. Под музыку Мурчибы Кира растягивалась в гостиной. На ней было облегающее трико с открытой спиной, которое обнажало кошачьи, подвижные лопатки. Глеб не мог не признать что сложена она прелестно. Он не был поклонником балетных силуэтов, но Кира была на редкость пропорциональна. Тонкая, но физически сильная и гибкая. Высокая шея, выразительное, одухотворенное лицо. Он подумал что ему очень нравится то, что она не маникюрит руки и даже на ногах у нее не накрашенные, а просто аккуратно подстриженные ногти. Это почему-то его умиляло. Она складывалась пополам и в разные стороны, садилась на шпагат, а он как завороженный стоял в дверях и не мог двинуться с места. Тусклый свет двухрожковой люстры тепло ложился на ее тело и делал кожу розово-золотистой. Загар еще не сошел с плеч. Персиковое золото ее тела контрастировало с синим окном, в которое бился крупный снег. К таким вещам Глеб был чувствителен. К мимолетной редкости момента, который возможен только здесь и сейчас. Спугни его, и красота может исчезнуть. Увлекаясь фотографией он знал как редки моменты ощущения совершенства света, пространства и предметов в кадре. Кира подарила ему такой момент, и он почувствовал себя благодарным. Хотя она и не возбуждала его как женщина, он понимал в чем ее прелесть. В ней все, от мизинцев на ногах до кончиков волос было изумительного качества. Здесь не нужны были никакие фальшивые накладки, потому что все было тщательно продумано кем-то другим. Ее создавали из самого безупречного материала. Она вдруг увидела его и улыбнулась:
— Ой, извини… Я сейчас уберусь отсюда.
Он с сожалением зашел в свою комнату и сел на кровать, хотя ему нужно было торопиться. Хорошо бы ее пофотографировать, — подумал он. — Вот так без прикрас, на голом полу, только выставить немного свет. Марина обычно все портила, ее профессия запрещала упрощенные образы и она делала роковые лица, пучила губы и щурила глаза.
Это очарование Кирой напугало его. Впредь он решил больше не поддаваться такому наваждению. Кира — провинциальная, добрая девушка, может быть со своими перспективами. Но ее перспективы мало интересны Глебу. Поздним вечером в ванной она забыла убрать постиранный бюстгальтер, и он не думая провел пальцем по выпуклой, серединной линии до маленькой розетки на косточке. И тут же одернул руку, с Кирой нельзя переступить черту, перерезать ленточку, шагнуть, а потом вернуться назад. Она была как мягкий, только что уложенный асфальт, если наступишь, следы останутся на всю жизнь. И потом, слишком дорогая расплата за минутную слабость. Ему не нужны слезы, объяснения, разговоры с матерью. Это все не для Глеба. Он уже давно не любитель таких драм.
