— Да, генерал Форестер сказал мне, что то, что было у меня в руках не монолог, а диалог. Этого я раньше не знала. Но это совпадало с некоторыми другими моими соображениями. Я поняла, что сама могу определить, где кончается одна реплика и начинается другая. А потом...
— Ты поняла его?
— Кое-что поняла. Но в этом языке заключается нечто такое, что испугало меня гораздо больше, чем генерал Форестер.
Лицо Т'мварбы вытянулось от удивления.
— В самом языке?
Она кивнула.
— Что же именно?
Ее щека снова дернулась.
— Я думаю, что знаю, где произойдет следующий «несчастный случай»...
— Несчастный случай?
— Да, очередная диверсия, которую планируют захватчики — если это, конечно, они, в чем я лично не уверена. Но этот язык сам по себе такой... такой странный.
— Как это?
— Маленький, — сказала она. — Плотный. Сжатый... Но это наверное тебе ни о чем не говорит?
— Компактность? — спросил доктор Т'мварба. — Я думал, что это хорошее качество разговорного языка.
— Да, — согласилась она, глубоко вздохнув. — Моки, я боюсь!
— Почему?
— Потому, что я собираюсь кое-что сделать и не знаю, смогу ли.
— Если это что-нибудь серьезное, ты можешь немного поволноваться. Что же именно?
— Я решила это еще в баре, но подумала, что мне нужно сначала с кем-нибудь посоветоваться.
— Выкладывай.
— Я собираюсь сама разрешить проблему Вавилона-17.
Т'мварба наклонил голову вправо.
— Я установлю, кто говорит на этом языке, откуда говорит, и что именно говорит!
Голова доктора повернулась влево.
— Почему? Пожалуйста, большинство учебников утверждает, что язык это средство для выражения мыслей, Моки. Но язык и есть сама мысль! Мысль в форме информации: эта форма и составляет язык. А форма Вавилона-17... поразительна.
— Что же тебя поражает?
— Моки, когда изучаешь чужой язык, познаешь, как другой народ видит мир, Вселенную... — Он кивнул. — А когда я всматриваюсь в этот язык, я начинаю видеть... слишком многое.
— Звучит очень поэтично.
Она засмеялась.
— Ну, ты всегда стараешься вернуть меня на землю.
— Но делаю это не так уж и часто. Хорошие поэты обычно практичны и ненавидят мистицизм.
— Только поэзия, которая отражает реальность, может быть поэтичной, — сказала Ридра.
— Хорошо. Но я все еще не понимаю, как ты собираешься разрешить загадку Вавилона-17?
— Ты действительно хочешь знать? — она коснулась рукой его колена. — Я возьму космический корабль, наберу экипаж и отправлюсь к месту следующей диверсии.
— Да, верно, у тебя есть удостоверение звездного капитана. А сможешь позволить себе такое?
— Правительство субсидирует экспедицию.
— О, отлично. Но зачем?
— Я знаю с полдюжины языков захватчиков, но Вавилон-17 — не из их числа. И это не язык Союза. Я хочу найти того, кто говорит на этом языке; узнать, кто или что во Вселенной мыслит таким образом. Как ты думаешь — я смогу, Моки?
— Еще чашечку кофе, — он протянул руку куда-то в сторону и послал ей кофейник. — Ты задала хороший вопрос. Тут есть над чем подумать. Ты не самый уравновешенный человек в мире. Руководство экипажем космического корабля требуют особого психологического склада — у тебя он есть. Твои документы — как я помню, результат твоего странного... хм... брака несколько лет назад. Но тогда ты командовала автоматическим экипажем. А теперь это будут транспортники?
Она кивнула.
— Все мои дела в основном связаны с таможенниками. Да и ты тоже к ним относишься — более или менее.
— Мои родители были транспортниками. Я сама была транспортником до запрета.
— Тоже верно. Допустим, я скажу: «Да, ты сможешь это сделать»?
— Я поблагодарю и улечу завтра.
— А если я скажу, что мне нужно сначала с недельку повозиться над твоими психоиндексами, а тебе в это время придется жить у меня, никуда не выходить, ничего не писать, избегать всяческих волнений?
— Я поблагодарю... и улечу завтра.
Он нахмурился.
— Тогда почему ты беспокоишь меня?
— Потому... — она пожала плечами, — потому что завтра я буду дьявольски занята... и у меня не будет времени сказать тебе «до свидания».
— О, — напряжение на его лице сменилось улыбкой.
Маркус снова вспомнил о скворце.
Ридра, тоненькая, тринадцатилетняя, застенчивая, прорвалась сквозь тройные двери рабочей оранжереи со своей новой находкой, называемой смехом — она только что открыла, как он получается у нее во рту. А он был по-отцовски горд, что этот полутруп, отданный под его опеку шесть месяцев назад, вновь стал девочкой, с короткими волосами, с дурными настроениями и вспышками раздражения, с заботой о двух гвинейских свиньях, которых она называла Ламп и Лампкин. Ветерок от кондиционера шевелил кустики около стеклянной стены, и солнце просвечивало сквозь прозрачную крышу.
Она спросила:
— Что это, Моки?
И он, улыбаясь ей, в белых шортах, запятнанных солнцем, сказал с расстановкой:
— Это говорящий скворец. Он будет говорить с тобой. Скажи «привет».
В черном глазу сверкало маленькое солнце, размером с булавочную головку. Перья сверкнули, из игольчатого клюва высунулся тоненький язык.
Ридра повернула голову, точно как это делают птицы и прошептала: «Привет».
