Я говорю, что даже их поразительная густота не мешала нам видеть это — между тем не было проблеска звезд или месяца — не было ни одной вспышки молнии. Но нижняя поверхность возмущенных паров, выраставших исполинскими клубами, а также и все земные предметы, непосредственно нас окружавшие, блистали неестественным светом газовых испарений, которые окутывали весь дом саваном, слабо мерцавшим и совершенно явственным.
"Вы не должны смотреть на это — не смотрите, не смотрите! — вскричал я, весь дрожа, и, с ласковым насилием отведя своего друга от окна, усадил его в кресло. — Зачем вы так волнуетесь? Ведь все это не более, как электрический феномен, не представляющий из себя ничего особенного, а, может быть, это мрачное зрелище обусловлено нездоровыми миазмами, выделяющимися из пруда. Давайте закроем окно. Холодный воздух вреден для вас. Вот здесь один из ваших излюбленных романов. Я буду читать, а вы слушайте; и мы вместе проведем эту ужасную ночь".
Ветхий том, который я взял, назывался "Mad Trist" и принадлежал перу сэра Ланчелота Кэннинга. Но назвав эту книгу излюбленной книгой моего друга, я хотел сказать скорее горькую шутку, нежели что-нибудь серьезное; ибо в наивной и неуклюжей болтливости этого романа было весьма мало привлекательного для его высокого и идеального ума. Это была, однако, единственная книга, находившаяся под рукой, и я лелеял смутную надежду, что возбуждение, которое переживал ипохондрик, немного уляжется (история мозговых расстройств полна таких аномалий) именно в силу преувеличений безумных фантазий, рассказанных в данном произведении. Судя по тому странному и напряженному вниманию, с которым больной слушал чтение, или притворялся, что слушал, я мог поздравить себя с успехом.
Я дошел до той известной сцены, где герой повествования, Эсельред, после тщетных попыток найти мирный доступ в жилище отшельника, решается проникнуть туда силой. Как читатель может припомнить, слова рассказа в этом месте таковы:
"И Эсельред, обладавший от природы сердцем мужественным и бывший тогда весьма силен от могущества выпитого им вина, не стал больше ждать да вести переговоры с отшельником, как видно коварным и упорным, но чувствуя у себя за плечами дождь и думая, как бы не разыгралась буря, взмахнул он своей палицей и двумя-тремя ударами пробил отверстие в двери и просунул туда руку, одетую в железную перчатку; и изо всей силы дернул он к себе дверь, и треснула она, и расщепилась, и разлетелась в куски, и треск и шум раздался кругом, и глухое эхо прокатилось в лесу".
Окончив этот отрывок, я сделал минутную паузу и вздрогнул: мне показалось (хотя я тотчас же заключил, что это обман моего расстроенного воображения) — мне показалось, что издалека, из самой отдаленной части дома, до слуха моего донесся неясный звук, как бы заглушенное подавленное эхо того самого треска и грохота, которые так подробно описал сэр Ланчелот. Внимание мое, несомненно, было привлечено именно этим совпадением; потому что среди треска оконниц и обычного смутного шума все возраставшей бури, звук сам по себе, конечно, не заключал в себе ничего, что могло бы заинтересовать меня или смутить.
Я продолжал чтение:
"Но славный рыцарь Эсельред, войдя через дверь, был разгневан и изумлен, видя, что коварного отшельника нет и в помине, а вместо него дракон, покрытый чешуей и вида чудовищного, и с огненным языком, сторожит золотой дворец с серебряной дверью; и на стене там видел щит из желтой блестящей меди, а на нем круговая надпись:
Кто дверь разбил, победителем был;
Кто дракона убьет, тот щит себе возьмет.
Взмахнул Эсельред своей палице и ударил дракона в голову и тот упал перед ним и испустил свой заразный дух, с криком таким страшным, и с таким пронзительным, что Эсельред должен был плотно закрыть себе уши руками, чтобы предохранить себя от страшного шума, подобного которому он никогда не слыхал".
Здесь я опять быстро остановился, и на этот раз с чувством крайнего изумления — ибо не было ни малейшего сомнения, что теперь я действительно слышал звук (откуда он доносился, я не мог определить), звук заглушенный и, очевидно, далекий, но резкий, протяжный и необыкновенно пронзительный — совершенный двойник того неестественного крика, с которым умер легендарный дракон и который уже был создан в моей фантазии.
