Я поднялся, нагишом побежал в душ и в рекордно короткий срок привел себя в порядок. Хент или кто-то еще приготовил мне строгий костюм и накидку. Быстро оделся, зачесал назад еще не просохшие волосы. Мокрые завитки легли на воротник. Секретаря Сената нельзя заставлять ждать. Никак нельзя.
— Ну, наконец-то, — нетерпеливо произнесла Мейна Гладстон, едва я появился в ее апартаментах.
— Что вы тут натворили, черт вас возьми?! — взорвался я.
Видимо, не привыкшая к подобному тону, Гладстон нахмурилась, но мне сейчас было на это начхать.
— Не забывайте, кто вы такой и с кем говорите, — холодно сказала она.
— Кто я такой, мне неизвестно. А говорю я с виновницей крупнейшего массового побоища со времен Горация Гленнон-Хайта. Почему, почему вы допустили эту войну?
Гладстон молча обвела взглядом комнату. Мы были одни. В узкой, длинной гостиной царил приятный полумрак, стены украшали картины со Старой Земли. Но будь здесь даже подлинники Ван Гога, меня бы это сейчас не тронуло. Гладстон, которую всегда сравнивали с Линкольном, как-то разом осунулась и сейчас выглядела обычной старухой. Наши взгляды на миг скрестились, но она тут же отвела глаза.
— Извините, — заявил я тоном, никак не подходящим для извинений, — вы не «допустили» эту войну. Вы ее организовали. Не так ли?
— Нет, Северн, не так. — Гладстон говорила почти шепотом.
— Говорите, пожалуйста, громче, — попросил я, прохаживаясь мимо высоких окон и любуясь струйками света, пробивающегося сквозь жалюзи. — Кроме того, я не Джозеф Северн.
Она вопросительно выгнула бровь.
— Хотите, чтобы я называла вас Китсом?
— Можете называть меня «Никто», — сказал я. — И когда придут другие циклопы, скажете, что вас ослепил Никто, и они уйдут, шепча, что это воля богов.
— Собираетесь меня ослепить?
— Да я мог бы сейчас вам шею свернуть, без малейших угрызений совести. Прежде чем минет эта неделя, погибнут миллионы. Как вы могли допустить?
Гладстон прикусила губу.
— Перед нами два пути. Всего два. Либо война и полная неизвестность, либо мир и верная всеобщая гибель. Я выбрала войну, — произнесла она тихо.
— И чье же это пророчество? — спросил я, уже заинтригованный.
— Это факт. — Она взглянула на свой комлог. — Через десять минут я предстану перед Сенатом, чтобы объявить войну. Расскажите мне о паломниках.
Скрестив руки на груди, я смерил ее взглядом.
— Хорошо, только пообещайте мне кое-что взамен.
— Если смогу.
Я помедлил, сознавая, что никакие силы во вселенной не заставят эту женщину обещать что-нибудь наобум.
— Обещайте связаться по мультилинии с Гиперионом и снять арест с корабля Консула, а также пошлите кого-нибудь на реку Хулай. Консул там, примерно в ста тридцати километрах от столицы, выше шлюзов Карлы. Возможно, ранен.
Гладстон кивнула:
— Хорошо. Непременно пошлю кого-нибудь на его поиски. А освобождение корабля всецело зависит от вашего рассказа. Остальные живы?
Укутавшись поплотнее в короткую накидку, я опустился на диван.
— Некоторые — да.
— Дочь Байрона Брона? Ламия Брон?
— Ее забрал Шрайк. Некоторое время она пролежала без сознания, соединенная с инфосферой чем-то вроде нейрошунта. Я видел ее во сне... Она парила неизвестно где, и с ней вновь был Китс, первая воскрешенная личность из ее импланта. Они собирались войти в инфосферу, точнее, в мегасферу, в иные измерения Техно-Центра, о существовании которых я и не подозревал.
— Она жива? — Гладстон всем телом подалась вперед.
— Не знаю. Ее тело исчезло. Меня разбудили, и я не успел заметить, где именно ее личность вошла в мегасферу.
Гладстон кивнула.
— Что с полковником?
— Кассада увела куда-то Монета. Эта женщина, по-видимому, обитает в Гробницах и движется вместе с ними навстречу времени. Последнее, что я увидел, — как полковник кинулся на Шрайка с голыми руками. Точнее, на Шрайков: их там были тысячи.
— Он уцелел?
Я пожал плечами.
— Не знаю. Ведь это сны. Обрывки. Разрозненные кадры.
— Поэт?
— Силена унес Шрайк. Нанизал его на шип тернового дерева. Но позже, в сне о Кассаде, я видел его, правда, мельком. Он был жив. Не знаю, как это возможно.
— Значит, терновое дерево существует? Это не пропагандистская сказочка шрайкистов?
— Увы, нет.
— А Консул, стало быть, бросил паломников? Пытался вернуться в столицу?
— У него был ковер-самолет его бабушки. Все складывалось удачно, пока он не достиг места вблизи шлюзов Карлы, о котором я упоминал. Там ковер... и он сам... упали в реку. — Я предупредил ее следующий вопрос. — Не знаю, удалось ли ему спастись.
— А священник? Отец Хойт?
— Крестоформ воскресил его в обличье отца Дюре.
— Это настоящий отец Дюре? Или безмозглый манекен?
— Дюре, — ответил я. — Но искалеченный: у него отняли мужество.
— И он все еще в долине?
— Нет. Исчез в одной из Пещерных Гробниц. Не знаю, что с ним сталось.
Гладстон взглянула на свой комлог, а я попытался вообразить смятение и хаос, царящие за пределами этой комнаты — в залах и кабинетах здания, на планете, во всей Сети. Секретарь Сената, очевидно, уединилась здесь минут на пятнадцать перед своим выступлением. Теперь ей придется позабыть об уединении и отдыхе на несколько недель. А может, навсегда.
