— Да, в каком-то смысле вы в нем участвуете, — согласилась она. — Но если женщину, несущую в себе ваше «второе я», распнут на легендарном стальном дереве Шрайка, будете ли вы вечно страдать во сне?
На это мне нечего было ответить. Я молча стоял перед ней.
— Поговорим завтра утром, после совещания, — произнесла она, прощаясь. — Спокойной ночи, господин Северн. Приятных сновидений.
Мартин Силен, Сол Вайнтрауб и Консул бредут по песку в сторону Сфинкса, навстречу Ламии Брон и Федману Кассаду, несущим тело отца Хойта. Вайнтрауб плотнее запахивается в плащ, пытаясь защитить ребенка от ярости песчаных вихрей и треска разрядов. Он видит, как спускается с дюны Кассад — черный мультипликационный человечек с длинными ногами на фоне наэлектризованных песков. Конечности Хойта безжизненно болтаются при каждом движении его носильщиков.
Силен что-то кричит, но ветер относит его слова в сторону. Ламия Брон указывает на единственную уцелевшую палатку. Это палатка Мартина Силена, остальные повалены или разорваны в клочья. В нее забираются все паломники. Последним влезает полковник Кассад и втаскивает умирающего. В палатке хоть можно разговаривать — если удается перекричать хлопанье фибропластовой парусины и треск молний, подобный звуку раздираемой бумаги.
— Умер? — Консул откидывает полу плаща, в который Кассад завернул голого Хойта. Крестоформ розово светится.
Полковник показывает на медпакет военного образца, прикрепленный к груди священника. Все индикаторы красные — только глазок, контролирующий узелки и волокна системы жизнеобеспечения, мигает желтым. Голова Хойта запрокидывается, и Вайнтрауб замечает похожий на гусеницу свежий шов, соединяющий рваные края рассеченного горла. Он пытается нащупать пульс, но безуспешно. Тогда Вайнтрауб склоняется над священником и прикладывает ухо к его груди. Сердце не бьется, зато крестоформ обжигает его щеку. Сол поднимает глаза на Ламию:
— Шрайк?
— Да... мне так кажется... не знаю даже. — Она взмахивает пистолетом. — Я выпустила всю обойму... Двенадцать пуль, и не знаю, в кого.
— А вы видели? — спрашивает Консул Кассада.
— Нет. Я вошел туда через десять секунд после Брон, но ничего не заметил.
— Ну а хреноскопы вашего превосходительства? — вопрошает Мартин Силен. Его затиснули в дальний угол палатки, где он и сидит, скорчившись, как эмбрион во чреве. — Разве все это тактическое дерьмо ничего не уловило?
— Нет.
Из медпакета раздается тревожный зуммер; Кассад достает еще один плазмопатрон, вставляет в гнездо пакета и, опустив забрало, чтобы лучше видеть в песчаной буре, вновь устраивается на корточках перед выходом. Сквозь шлемофон его голос неузнаваем:
— Он потерял больше крови, чем можно компенсировать в наших условиях. У кого еще есть аптечка первой помощи?
Вайнтрауб роется в своем мешке.
— У меня с собой стандартный набор. Но его недостаточно. Горло перерезано со знанием дела.
— Шрайк, — шепчет Мартин Силен.
— Не важно. — Ламия обхватывает руками колени, чтобы унять дрожь. — Мы должны ему помочь! — Она смотрит на Консула.
— Он мертв, — констатирует Консул. — Даже бортовая операционная не вернет его к жизни.
— Но мы должны попытаться! — кричит Ламия, схватив Консула за рубашку. — Мы не можем отдать его этим... исчадиям! — Она указывает на розовый крестоформ, светящийся под кожей мертвеца.
Консул трет глаза.
— Можно уничтожить тело. Винтовка полковника...
— Мы все сдохнем тут, если не выберемся из этой бури, мать вашу! — вопит Силен. Палатка ходит ходуном, при каждом порыве ветра парусиновый полог хлещет поэта по затылку и спине. Песок бьется о ткань, завывая, как стартующая ракета. — Вызывайте ваш проклятый корабль! Вызывайте!
Консул прижимает к себе рюкзак, словно защищая лежащий в нем комлог. Его щеки и лоб блестят от пота.
— Мы могли бы переждать бурю в какой-нибудь Гробнице, — предлагает Сол Вайнтрауб. — Например, в Сфинксе.
— Идите вы знаете куда? — рычит Мартин Силен.
Ученый, еле ворочаясь в тесной палатке, поднимает глаза на поэта.
— Вы проделали весь этот путь, чтобы найти Шрайка. А теперь, когда он, по-видимому, появился, передумали?
Силен злобно сверкает глазами из-под надвинутого на лоб берета.
— Скажу вам одно — я хочу, чтобы этот сраный корабль был здесь и не-мед-лен-но!
— Неплохая мысль, — замечает вдруг полковник Кассад.
Консул переводит взгляд на него.
— Если есть шанс спасти Хойта, нам следовало бы им воспользоваться.
— Нам нельзя покидать долину, — страдальчески морща лоб, говорит Консул. — Пока нельзя.
— Да, — соглашается Кассад. — Мы и не собираемся сбегать на корабле. Но его операционная могла бы спасти Хойта, а мы укрылись бы в нем от бури.
— И, может быть, выяснили бы, как дела вон там. — Ламия Брон тычет большим пальцем вверх.
Ребенок внезапно заливается пронзительным плачем. Вайнтрауб укачивает Рахиль, придерживая крохотную головенку.
