Никий очнулся оттого, что по лицу его двигалось что-то холодное и мокрое. Мальчик приоткрыл глаза: небольшой песик, белый с рыжим, обнюхивал его и, когда Никий зашевелился, взвизгнул и, став ему лапами на грудь, лизнул прямо в губы. Никий вспомнил Негра и вдруг заплакал, жалобно, горько, всхлипывая и захлебываясь слезами, и тут кто-то опустился перед ним на колени (Никий не видел, кто: слезы застилали ему глаза), приподнял его и влил в рот глоток какого-то крепкого оживляющего напитка; чьи-то руки легко, словно щенка, подняли его с земли и положили рядом с чем-то мягким и теплым.
Мальчика обдало ароматом свежего сена. Он услышал хруст сухой травы, которую прилежно жевало несколько ртов; в руках у него оказался ломоть хлеба, намоченного в вине. Мальчик откусил кусок, другой и не успел дожевать ломоть до конца, как заснул глубоко и крепко.
Когда Никий открыл глаза, солнце стояло уже высоко. Он лежал на просторном возу рядом с большим густошерстным бараном, круто завитой рог которого спускался чуть ли не к носу. Другой был обломан, и голову барана перекрещивала повязка. Рядом лежала овца с ногой в лубке. Бело-рыжий песик сидел возле телеги. Когда Никий приподнялся, он легко вскочил к нему на колени. Мальчик обнял его и прижался головой к его рыженькой острой мордочке.
— Келтил уже успел подружиться с тобой, — раздался за спиной Никия голос, и к телеге подошел старик огромного роста, без бороды, но с такими длинными седыми усами, что они свисали ему на грудь.
Он наклонился к Никию, поднял его на руки и поставил на землю.
— Идти можешь? Кружится голова? Пойдем в шалаш. Поспи еще, а вечером потолкуем.
На всю жизнь запомнил Никий этот вечер. Весенняя ночь была тиха и ласкова; ласковы и добры были пятеро молодцов, которые ужинали, лежа у костра. Они разговаривали во весь голос на каком-то непонятном Никию языке, оглушительно хохотали, неистово жестикулировали — и не забывали подлить мальчику молока, дружелюбно улыбнуться ему, шутливо, по-приятельски взъерошить волосы. Где-то вблизи заблеяли овцы; огромные белые псы, похожие на груды свежего снега, чутко дремали подальше от костра, положив квадратные морды между тяжелыми, мощными лапами. Из темноты вынырнул Келтил, деловито обежал ужинавших, что-то сообщил большим собакам и пристроился возле Никия. Самый рослый из великанов, продолжая что-то рассказывать, отломил огромный кусок хлеба, густо намазал его медом и подал Никию, уделив кусочек Келтилу.
Юноша, сидевший с краю (единственный безусый и малорослый), положил перед мальчиком горсточку сладких винных ягод.
У Никия ком подступил к горлу — ужели на земле еще есть доброта, сострадание, участие?
Разговор вдруг смолк, и все разом, как один, встали. К костру подошел старик и что-то негромко на непонятном для Никия языке сказал ужинавшим. Ему ответили почтительно и дружно. Старик присел возле Никия и обратился к нему на хорошей латыни:
— Ты из Рима?
Никий кивнул головой.
