— Привет тебе, учитель! У тебя уже сатурналии: мясом пахнет, а? Тут у тебя мальчишка босиком собирается… к скифам, что ли? Ну-ка, поросенок, примерь! — И он швырнул на кирпичный пол превосходные новые сандалии. — И уйми своего пса. Тоже, подумаешь, мелюзга, а кидается лев львом!
— Ты знаешь, Кресцент, кто этот мальчик?
— Не знал бы, так не старался бы. Я твоим богатеньким ученикам таких сандалий вовек не шил и вовек не сошью.
— Ты помнишь врача Дионисия, того, что жил в Старых Вязах?
— Я не римский сенатор, чтоб забывать добро. Если б не он, не было бы у меня дочки: он мне ее спас, мою Примиллу, мою единственную! Все помпейские врачишки в голос каркали: «Помрет, помрет!» А он выходил! Днями и ночами не отходил, из своих рук кормил, поил. Поставил на ноги! Он мне бог, не человек!
— Это его внук.
— Внук Дионисия?! — Кресцент минуту стоял как окаменелый, а потом на Никия обрушился поток бессвязных слов, выкриков и восклицаний: — Внук Дионисия! Мартышка! Мальчик мой дорогой! Подумать только!.. Щенок! Поросенок!.. Что сандалии — всего заверну в кожу!.. Внук Дионисия! Посмотри, Бетула!
Все это неслось буйным вихрем, кружилось неистовым водоворотом.
Наконец сапожник успокоился:
— Ты никуда не пойдешь, внук Дионисия! Зимой — в такую даль! Хорошо бы я отблагодарил своего благодетеля, отпустив тебя! Зять мой возчик. Если б не твой дед, не было б у него такой жены, как моя дочь, не было б и сыновей, а у меня — внуков! Ох и мальчишки! Все отдай — мало. Так вот: через месяц он поедет в Нолу и отвезет тебя. Оттуда грудной младенец дойдет до Помпей, ну а ты все же мужчина. А чтоб ты отсюда до самых Помпей топтал землю ногами — шалишь! Не будет так, не будет! Привяжу, на цепь посажу вместе с твоим цуциком! Ишь, скалится, зубастая скотина! И сатурналии отпразднуем вместе!
— Ведь через его плащ муку можно сеять! — волновался мальчик. — Но если я ему куплю, то разговора будет больше, чем ниток в плаще: «Как ты мог… тебе надо идти… тебе деньги нужны». Его этот плащ греть не будет, поверь, Примилла. Возьми вот деньги (Примилла уже знала, откуда они) и купи плащ от себя. — Никий умильно поглядел на собеседницу.
Последнее время он часто забегал к ней. Ему нравилось в их доме, маленьком, чистом и уютном. Хорошо было разговаривать с Примиллой и слушать ее воспоминания о том, как дедушка Дионисий носил ее на руках, пока она не засыпала; как, просыпаясь ночью, она видела его склоненное к ней лицо; как он забавлял ее, когда она стала поправляться, шутил с ней, дарил игрушки. Глиняная повозочка, в которую впряжены какие-то странные животные («Неужели ты не видишь, что это волы?»), была его подарком, который Примилла свято берегла и взяла с собой в мужнин дом. («За бочонок золота не отдам!») Она очень походила и лицом и характером на отца; любила давать советы и мешаться во все дела. Доброта ее была шумной и говорливой, но хватало ее с избытком на всех, кто попадал в поле ее зрения: на свою семью, на Бетулу (Никий дознался, что таинственная похлебка приготовлялась ее руками), на старика нищего, которого умная собака неизменно вела под вечер мимо ее дома: и слепой и его четвероногий поводырь не уходили голодными. Соседи шли к ней со всякой нуждой; в квартале не было дома, где бы над ней не подсмеивались и где бы ее не благословляли.
Сейчас она слушала Никия, внимательно наблюдая за воробьем, которого подшиб на улице ее собственный младший сын; горькие всхлипыванья юного преступника неслись из угла за очагом («Попало, конечно, попало! И еще надо! Вот я в тебя буду швырять камнями, — всхлипыванья перешли в оглушительный рев, — тебе будет больно? А воробью не больно?»). Воробей поклевывал зерна, щедро насыпанные в клетку.
— Это верно, Никий, верно! И плащ у него действительно как сито… но верно и то, что деньги тебе нужны, очень нужны… Мы сделаем так: сложимся — ты, отец и мы с Криспом. Он у меня золотой человек. Мало ему заниматься извозом — выучился столярничать. То стол сделает, то шкаф — всё лишние деньги. Тут такие полки мяснику Руфину сделал! Пришла я к нему за мясом и говорю: «Ты бы постыдился на этакие полки такую дрянь класть: одни кости!» Да разве этого человека словами прошибешь!.. Так что деньжат наберем. Дашь три сестерции, больше не возьму. И не проси, а то все брошу!
Уж и праздник же был эти сатурналии!
Бетула радовался плащу, как ребенок. Он щупал его, снимал, надевал, гладил. Первым движением его было надеть этот плащ на Никия. Но так как Бетула был вдвое выше мальчика, то учителю пришлось согласиться, что плащ годится только на него.
