ПАДЕНИЕ ПУТЕВОДНОЙ ЗВЕЗДЫ
Я взрастал под сенью маленького городка, каких теперь не бывает – красными
черепичными кровлями глядел он на парящих ключами птиц, брусчатой мостовой
встречал путников, сердечно угощал их в простых, но уютных трактирах и заливисто пел
им свою многоголосую песню – из стука лошадиных копыт, из соловьиного свиста, из
журчания быстрой речушки, из тяжелого дыхания кузнечных мехов, из крика
простоволосых торговок и босоногих газетчиков, из колокольного звона и тревожного гула
пароходов. Городок простирался по взморью от утеса до утеса. От других миров его
отделял зелено-серый горный перевал. Пахло тут рыбой и соснами, и только в конце весны
западный ветер разносил по окраинам ветхую полынную горечь.
Я вспоминаю свое босоногое, беззаботное детство. Девицы заливисто поют под
окнами грустные песни о рыбаках, которые почему-то не возвращаются. Дед, шамкая,
рассказывает историю об Оленьем Боге, который живет в горах и развешивает
непослушных детей на деревьях вверх ногами. Старуха-прачка протягивает мне потертую
монету за ведро воды, которое я притащил для нее из колодца. Пес прыгает за поленом в
воду и затем приносит его мне, деловито фыркая и отряхиваясь. Мужчины жгут в порту
костры, ожидая бури, о чем-то взволнованно шепчутся и, лишь завидев меня, гонят домой.
Я вспоминаю отца. Он невысокий, крепкий и весь пшенично-белый. У него белые
брови, белая борода и белые волосы. Он взвешивает товары в лавке, отсчитывает сдачу,
промокает пот кружевным платком. По субботам он пьет с дядей пиво, закусывая его
соленой рыбой. Крошки вязнут в его бороде. Он ласково усмехается, глядя на меня, и
называет по имени.
Я вспоминаю мать. Чаще всего – как она умирает. Она совсем бледная, а я сижу у
нее на коленях и реву. Мне хочется крикнуть что-то вроде: «Мама, плохая, глупая мама, не
уходи, ты мне так нужна!» Но я знаю, что она и сама не хочет уходить. Отец мне все
объяснил. У мамы чахотка, а от этого просто так не поправишься. Мама улыбается и
гладит меня по голове, хоть это и дается ей с трудом. В уголке всхлипывает бабушка. В
другой комнате толкутся те, кто пришел попрощаться. Маму все любят, и никто не хочет ее
отпускать. Однажды отец показал мне на звезды и сказал, что мама там, вместе с
ангелами. Тогда я ему поверил. Скажи он мне это сейчас – я, пожалуй, поверил бы снова.
Я вспоминаю брата. У него длинные волосы и задиристый взгляд. Будь я постарше
– непременно бы его отлупил, но он такой рослый и сильный, что мне и за всю жизнь не
наверстать. Он бегает за той глупой соседской девчонкой, а она ведь совсем некрасивая, и
нос у нее длинный. Кроме того, он взял моду курить, а братская солидарность не
позволяет мне рассказать все отцу. Он обращается со мной как с ребенком, и мне это не по
душе.
Я вспоминаю сестру. Вспоминаю, как она пела мне колыбельные, когда я не мог
уснуть, как качала меня на руках, когда у меня болело ухо, и я тихонечко ныл, уткнувшись
лбом ей в ключицу. Вспоминаю, как ловко она управляется с лодкой, ведя ее вдоль косы, а
я сижу и черпаю ладошками соленую воду. Вспоминаю, как она беззвучно рыдает, бросая
мамины вещи в погребальный костер, как держит меня на руках и закрывает глаза теплой,
пахнущей душистым мылом рукой. Моя сестра – самая красивая на свете и она не должна
достаться этому моряку. Уж я-то знаю, как его отвадить. Подкараулю в порту и забросаю
булыжниками, которые я заготовил еще на прошлой неделе, отковыряв из мостовой и
припрятав между лодками. Или натравлю на него моего пса, пока он еще не совсем
одряхлел. Ему уже одиннадцать лет, почти как мне.
Потом брат ушел служить гвардейцем, отец продал лавку и купил другую, вдвое
шире и просторнее, я подрался в школе, рассадил себе руку об забор в городском саду,
бабушкиных коров изморило падучей, сосед-пьяница утонул в колодце, сменился
брандмейстер, в соседнем городе прорвало плотину, а из нашего исчезли голуби и
воробьи, у меня появился велосипед, мой пес сбежал, я поссорился с лучшим другом,
выпил первый стакан вина и, наконец, влюбился.
Она была кудрявой, тонкорукой и ни на кого не похожей. При виде ее у меня больно
сжимало грудь, становилось тяжело дышать; и в то же время сладостное томленье, которое
я испытывал, проводя без сна предрассветный час, оправдывало все эти муки. На щеках у
нее красовались изящные ямочки, она очаровательно смеялась и весь мир, казалось,
смеялся вместе с нею. Над моими франтовскими клетчатыми брючками. Над букетом
полевых цветов, оставленным у ее порога. Над пылающими щеками и тяжело дающимися
признаниями. Я ходил за ней по пятам и ловил каждый ее взгляд. Мои кулаки
неоднократно шли в ход – стоило мне только завидеть ее с кем-то другим. Бил я, и били
