С тех пор мама умерла, отец ушел на фронт и я уже отчаялся узнать что-либо о своей другой семье.
А тем временем война подступала все ближе. Я слышал рокот снарядов и хлопки картечи за горным перевалом, видел, как взмывает в ночную синеву алое лезвие сигнальной ракеты, как тревожно рвет небо прожектор на эсминце, охраняющем береговую линию. Я ждал и боялся. К тому же наш городок паниковал вовсю. С базарных прилавков сметали пшенную крупу и смалец, запасались свечами, спичками и тугими конопляными веревками, разбирали сахар, соль, тягучее как смоль домашнее вино, мешками таскали древесный уголь и отруби для свиней. Помню, как двое худых стариков передрались из-за последней пачки табака. Сестра закатывала в банки полузрелые помидоры, сушила горные травы пучками, развесив бельевые веревки по кухне. Однажды вечером возвратилась домой в сопровождении беснующихся дворовых псов. Она принесла с рынка ведро бескостной, струхлившейся селедки. Полночи я вертел ручку мясорубки, перемалывая рыбное филе в форшмак.
Тревожные вести выкрикивал газетчик, пробегая утром по нашей тихой улице:
– Враг все ближе! Враг на подступах! Не исключена эвакуация!
Нам советовали ночевать на первом этаже и при малейшей опасности спускаться в подпол. Я снес большую часть наших пожитков в дровяной сарай и повесил на него внушительный замок – чтобы никто не унес раньше времени. Дом опустел, только мебель осталась на своих местах да картины, что написала мама, все еще украшали стены. Отцовское завещание в серой папке, скрепленной синей сургучной печатью, все его бумаги и наши с сестрой документы лежали на дне одной холщовой сумки, а скромные фамильные драгоценности – два обручальных кольца, мамина недорогая брошь да пара сережек с тусклыми жемчужинами – прятались в подкладке другой. Свой игрушечный револьвер я на всякий случай тоже сложил в котомку. Было смешно и неловко – все-таки давно уже не ребенок, но зачем-то я все же оставил любимый подарок при себе.
Вскоре началась эвакуация. Сперва пришло письмо от отца, в котором он просил нас ничего не бояться, обещал, что через пару месяцев война закончится, он вернется и все будет как прежде, а еще предупредил о том, что мы, скорее всего, в ближайшее время станем полуголодными и нищими, и мы должны быть к этому готовы, никто в этом не виноват, нужно для начала расправиться с врагом, а там уже и жизнь налаживать.
Но с врагом расправиться никак не могли. Он оказывался сильнее. На всех фронтах он наступал, и вскоре наш мирный, защищенный, казалось, неприступными скалами и бушующим морем городок эвакуировали. В предрассветный час заныла тревожная сирена, взволнованно зазвонили колокола и улицы наполнились непривычным для маленьких городов гулом машин, гомоном и криками. Сгребали пожитки в кучи, оставляли ненужное у дороги. Многие плакали. Невыспавшиеся конвоиры-новобранцы в плохо отутюженной, мешковатой форме грузили тюки и коробы в зеленые грузовики, выстроившись вдоль мостовых, а по ним вышагивали строем горожане. Примчался встревоженный дядя. Лицо его было в порезах, сочилась кровь – брился наспех. Он схватил меня за руку, другой рукой обхватил наши с сестрой котомки и потащил по главной улице вслед за грузовиками.
– А где бабушка с дедушкой? – испуганно пролепетал я.
– Остаются, – словно отмахиваясь, бросил дядя. – Бегом, бегом, бегом! Племянница, жми!
Сестра остановилась у обочины, не давая пройти обалдевшим от страха соседям. Взгляд ее, до того печальный и безнадежный, наполнился холодом, который можно было ощутить даже в предутреннем полумраке.
– Я тоже остаюсь, – решительно вымолвила она.
– Что? – возопил дядя. – Куда, дура? Да ты знаешь, что они с тобой сделают?
– Ну и пусть. Я останусь, – твердо повторила сестра.
– Нет, пожалуйста! – взмолился я. – Ну сестричка, ну миленькая! Ну хочешь, я всегда буду…
– Ты еще ребенок, – сестра горестно качнула головой. – Без бабушки с дедушкой… не могу. Как ты вообще позволил им остаться? – кинулась она на дядю, словно отрезвев.
– Ты знаешь мамин характер! Ее не переспоришь! – неумело оправдывался он. – Отец не может идти. Солдаты отказались брать его в машину. Что ж мне, на своем горбу его тащить? Пойдем скорей!
– Я не могу, не могу! – закричала вдруг сестра.
– А ну пошевеливайтесь! – рявкнули напирающие сзади соседи.
– Я не могу… – она обессилено опустилась на корточки, закрыла руками лицо и заплакала навзрыд. Дядя ринулся к ней и приговаривал, увещевая:
– Им ничего плохого не сделают… Им немного осталось… Переживут, вот увидишь, переживут, и не такое переживали… А ты молодая…
– Я остаюсь… – сквозь слезы прошептала она и, сглотнув тяжелый комок в горле, повторила холодно, звучно, глядя дяде прямо в лицо: – Я остаюсь!
– Ну и дура! – неожиданно злобно ответил он. – Марш, младший! Быстрее!
Но я уже не слушал его.
