Было и в самом деле интересно.
Она приблизилась ко мне вплотную, и я почувствовал ее дыхание. И сам вдруг перестал дышать. Странное такое действие оказала на меня живая женщина.
Почему-то не верилось, что я – это я, а передо мной наедине – настоящая женщина. Женщина со своим женским телом, которое преследовало мое воображение всю жизнь. Лицо такой женщины до сих пор я видел сквозь какое-то стекло, через которое не мог его коснуться, не мог почувствовать дыхание ее и запах.
Ни одна сопливая пионерка, чем бы она ни намазалась, не будет пахнуть так, как пахнет взрослая женщина.
Сердце мое сделало попытку выскочить из груди. В мыслях пошел полный разброд. Из какой-то дальней извилины очень некстати выплыл Шиллер со своими стихами обо мне:
– Так ты не местный? – спросила вдруг Валентина после нелепого молчания.
Голос у нее был очень взрослый, очень правильный, с какой-то учительской дикцией. И вообще, она чем-то напоминала нашу немку, которая приезжала из Таганрога в нашу залевскую школу. Чужая, далекая, какая-то нерусская, но страшно манящая. При виде ее меня всегда донимали захватывающие фантазии.
Но в этом она сама была виновата, та немка. Оставила меня после уроков исправлять двойку, и я сидел, как баран, пялил на нее свои зенки. В конце концов она подошла ко мне, наклонилась, схватила меня за уши и лбом своим уперлась в мой лоб: «Ну что ты смотришь, Соболевский, что ты смотришь на меня, как кот на сало? Учи урок!» И до сих пор она стоит перед глазами со своим уроком! Тогда я первый и единственный раз увидел вблизи лицо взрослой женщины.
И вот теперь передо мной такое же лицо, смотрящее на меня.
– Ну, что молчишь? Откуда ты? Откуда ты взялся такой? А?
Я не успел опомниться, как выдал вторую ложь:
– Из Таганрога.
– А что делаешь здесь?
– Отдыхаю.
– А школу ты уже закончил?
– Конечно! Давно уже. Два месяца…
– А сколько тебе лет? – бесцеремонно спросила она.
– Семнадцать. А что?
– Ничего. Такой молоденький…
Я тут же пожалел, что не накинул себе еще годочек, и с досады сморозил:
– Зато спеленький.
И так затянулся дымом, что бедные мои легкие чуть не лопнули. Она не отрывала от меня своих глаз.
– Что ты этим хочешь сказать?
– Ничего, – ответил я и повторил сумасшедшую затяжку.
– Ну хорошо. А что мы с тобой будем делать?
Вопрос загнал меня в тупик. Но неожиданно для себя я заговорил:
– Вообще-то, я очень люблю лунные ночи. Совсем не хочется спать… До утра вот так просиживаю на лавочке… Если хочешь, можешь составить мне компанию.
– И с кем же это ты просиживаешь, а?
– Да так… Обычно один…
– Ну-ну. И часто?
– Да нет… В общем-то, я образно говорю…
– Понятно, – сказала она и тут же ни к селу ни к городу влепила: – Так ты правда не помнишь, о чем мы говорили?
Но мне уже вспомнились лунные ночи из Мопассана, и я почувствовал себя уверенней.
– Знаешь, меня как-то больше волнует то, о чем мы будем говорить. Понимаешь, мне так нравятся эти ночи… Балдею от них. В городе ты никогда не увидишь такое небо и такую луну. Я, можно сказать, только из-за этого и живу летом в деревне. Нет, ты посмотри на небо!
Она посмотрела на небо. А я тем временем – на нее. И как будто от земли оторвался, как будто поплыл.
Она перевела взгляд на меня, улыбнулась и сказала:
– Романтик ты юный. Ну, пошли уже, что ли.
И вдруг взяла меня под руку. И прижалась к плечу. И после этого еще спросила:
– Тебе не холодно?
Я сказал, что совсем не холодно. И напрягся изо всех сил, чтобы не дрожать. Но меня трясло, как цуцика. Сигарета не помогала. К тому же она быстро закончилась. А закурить еще раз я не решался, чтобы не выдать волнения.
Мы шли, прижавшись друг к другу, как настоящие влюбленные, брели куда-то в конец скверика, туда, где находились укромные лавочки. Не знаю, какой черт подталкивал Валентину, но шла она именно туда, куда хотел бы идти я.
Она все сильней сжимала мою руку. А мне казалось, что она чувствует мое состояние и забавляется. Но управлять собой не мог, мешала дрожь.
Я хотел курить. Никогда еще не хотел так курить! Но левая рука была захвачена ею, а правая не могла забраться в левый карман за спичками. Пришлось подавить желание, чтобы она не освободила мою руку.
И я принялся нести всякую чушь про летние ночи и про полную луну. И сам уже понимал, что все это лишнее, но придумать что-то умней оказалось мне не по силам.
Наконец она будто сжалилась надо мной и разговорилась сама. Я испытал облегчение. Слушать всегда легче. Но я, честно говоря, и не слушал ее. Только делал вид, что слушаю. На самом деле голова была как улей, и я чувствовал только беспомощность.
Мы сели на лавочку под тополем. Совсем близко друг к другу, почти прижались, чуть ли не обнялись! А я почему-то вместо удовольствия мучительно дрожал.
Она опять спросила, не замерз ли я. И я сказал, что замерз. Тогда она по-настоящему меня обняла.
И тут до нас донесся шорох. Мы оглянулись и увидели толпу. Валентина вздрогнула и отшатнулась.
