Домой они ехали в сумерках, двигались медленно; она с гордостью восседала рядом с ним на широком кожаном сиденье, и в ней чувствовалось что-то новое, некая уверенность, как у человека, совершившего что-то важное, словно всего за несколько часов она превратилась из ребенка во взрослую женщину.
А Марка охватило глубокое чувство привязанности к ней. Возникло желание беречь и защищать ее, сохранить ее доброту и кротость, уберечь от порока и порчи. На миг он пожалел, что она не смогла утолить страстного желания его плоти, что и сам он не смог окунуть ее в бурю страсти и провести затем к умиротворению. Может быть, это еще к ним придет, а может, они вместе найдут способ этого достигнуть, а если нет, то подобное не столь уж важно. А важно именно это чувство долга по отношению к этой женщине. Она отдала ему все, что могла, и теперь его долг заключается в том, чтобы вернуть это ей той же мерой – оберегать, любить и лелеять ее.
– Марион, выходи за меня замуж, – тихонько сказал он, и она вдруг негромко расплакалась и горячо закивала, сквозь слезы глядя на него и утратив дар речи.
Линетта, сестрица Марион, была замужем за молодым адвокатом из Ледибурга; все четверо сидели в тот вечер допоздна, обсуждая помолвку.
– Папа не пустит тебя замуж, пока тебе не исполнится двадцать один год; ты же знаешь, нам с Питером тоже пришлось ждать.
Питер Боутс, серьезный молодой человек с жиденькими рыжеватыми волосами, глубокомысленно кивнул и аккуратно сложил перед собой кончики пальцев. Держался он важно, словно судья в мантии.
– Ничего страшного, если вы несколько лет подождете… – проговорил он.
– Ле-ет? – вскричала Марион и всхлипнула.
– Тебе еще только девятнадцать, – напомнил ей Питер. – И Марку тоже для начала нужно скопить хоть какой-нибудь капитал, а потом уже брать на себя ответственность за семью.
– Но я могу продолжать работать! – горячо возразила Марион.
– Все так говорят, – глубокомысленно покачал головой Питер. – А потом проходит два месяца – а у них на подходе ребенок.
– Питер! – строго сделала ему замечание жена.
Но он спокойно продолжил:
– Скажите, Марк, а у вас какие планы на будущее? Отцу Марион захочется узнать об этом.
Марк совсем не ожидал, что у него попросят представить отчет о своих делах, и он так сразу, навскидку, не смог сказать, каково его состояние на данный момент: сорок два фунта… но двенадцать шиллингов или семь шиллингов и шесть пенсов?
На следующее утро он проводил их на ледибургский поезд. На прощание он крепко обнял Марион и обещал писать каждый день, а Марион поклялась, что будет работать и собирать приданое, а также молить отца отказаться от глупого предубеждения против ранних браков.
Возвращаясь пешком со станции, Марк почему-то вспомнил весеннее утро во Франции, когда он шел с передовой; его отправили в запас, и он шагал, широко расправив плечи, ускоряя шаг, который снова стал упругим и плавным. Его демобилизовали, и он остался жив – в тот момент думать он ни о чем больше не мог.
Дики Лэнком сидел, водрузив на стол скрещенные ноги в начищенных до блеска штиблетах. Он поднял глаза от газеты; в другой руке с изящно отставленным мизинцем он держал чашку с чаем.
– Радуйтесь, грядет герой-победитель, его утомленный меч висит у него на плече…
– Да ладно тебе, Дики!
– …коленки его трясутся, глаза налиты кровью, брови дрожат…
– Звонки были? – серьезно спросил Марк.
– А-а, этот титан мысли решил снизойти к более приземленным сторонам жизни.
– Тебе бы все только шутить.
Марк быстренько просмотрел небольшую стопку дожидающихся его сообщений.
– Излишества в любви, переизбыток страсти, омут женской ласки – и, как результат, половое похмелье.
– А это что? Не могу разобрать твои каракули. – Марк стал пристально разглядывать бумажку.
– Помяни мое слово, Марк, у этой юной леди страсть к размножению. Стоит только отвернуться от нее минут на десять, она тут же начнет вить гнездышко на ближайшем дереве.
– Да уймись же ты, Дики.
– Это ты уймись, старина, иначе она нарожает тебе кучу детенышей и заселит ими окрестности. – Дики театрально содрогнулся. – Никогда не садись в закрытую тачку, если можешь крутить баранку спортивной модели, дружище. Кстати, эта мудрость напомнила мне… – он опустил газету, достал из жилетного кармана часы, посмотрел, – что меня ждет одна важная клиентесса.
Секунду он изучал свои блестящие ботинки, достал из нагрудного кармана носовой платок и обмахнул им обувь; затем встал и, надев соломенную шляпу, подмигнул Марку:
– Ее муж на неделю укатил в деревню. Держи оборону, старина, теперь моя очередь.
Он вышел из офиса в торговое помещение, но тут же снова появился с выражением ужаса на лице:
– Черт побери, покупатели! Марк, позаботься о них, мальчик мой, а я смоюсь через черный ход.
И он исчез – в воздухе остался лишь слабый аромат бриллиантина.
