— Можно уже считать их проклятыми, — сказал Сильхас. — Легион стал отражением государственного безумия. Нет славы в том, чтобы вылезти из могил. Как и из рудников, из свежих курганов. Какой бы дух не впаял Хаст Хенаральд в железо своих кузниц, гибель трех тысяч запачкала его. Так вы еще удивляетесь, что я не готов призвать такую армию?
— Их участь не вам решать, Сильхас Руин.
— Правда? Так кто ее определит?
— Я дурной пророк, — заметил Гриззин Фарл. — Но вижу смутное пятно, слышу голос, отдающий приказы.
— Но не мой.
— Нет. Этот голос принадлежит Аномандеру.
Сильхас прерывисто вздохнул. — Так он возвращается. Хорошо. С меня уже хватит. Скажите, Азатенай, есть ли более быстрые пути к волшебству?
Вопрос обдал Гриззина Фарла холодом. Он уронил взор на кружку в руках, видя тусклый отблеск света на поверхности эля. — Не те, — сказал он, — которые вы приветствовали бы.
— Все же хочется услышать.
Гриззин Фарл покачал головой, вставая. — Я слишком долго заставляю ждать историка. Друг мой, забудьте последние слова. Дурной совет. Предстоящие дни будут достаточно плохи и без обращения к подобным соблазнам. — Поклонившись лорду, Азатенай покинул стол.
Снаружи небо над улицами уязвимого города казалось странно разбитым, тьма и свет ползли, будто осколки, будто рассыпалось грязное стекло. Гриззин Фарл смотрел увлажнившимися глазами.
Цинизм и ярость, пьющие друг друга. «Этак можно снова ощутить себя молодым».
Он пошел в Цитадель. Пора было поговорить с историком.
Орфанталь застыл на пороге. Он видел историка Райза Херата, усевшегося в кресло около камина, который только что пробудился к жизни. Комната была промозглой и темной, лишь языки пламени плясали на дровах.
— Он здесь, — сказал историк, показывая на пол у башмаков. — Входи, Орфанталь. Ребрышко прибежал такой запыхавшийся, что я думал, ты его загнал.
Стискивая деревянный меч, Орфанталь вошел. Пес, прикорнувший у очага, успел уже заснуть.
— Слишком много битв за один день, Орфанталь. Он уже не так молод, как прежде.
— Стану воином, у меня будут ручные волки. Два. Натасканные для войны.
— Ага, ты предвидишь для нас долгую войну.
Орфанталь присел у камина, левый бок обдало теплом. — Кедорпул говорит, эти вещи никогда не кончаются. Если не одна причина, так другая. Потому что мы любим драться.
— Не всегда так было. Было время, Орфанталь, когда мы любили охоту. Но и тогда, согласен, мы жаждали крови. Мы приручили животных, которыми можно питаться, но охотники не унимались. Были как детишки, не желающие взрослеть — ведь власть таится в возможности дарить жизнь или смерть. Невиновность жертв для детей не важна. Их желания слишком себялюбивы, чтобы думать о жертвах капризов.
Орфанталь нагнулся, чтобы почесать рваные уши Ребрышка. Пес вздохнул во сне. — Грип Галас перерезал одному мужчине горло. От уха до уха. Потом отрубил голову и написал что-то на лбу.
Райз довольно долго молчал. Потом хмыкнул: — Ну… У нас действительно война. Грип Галас ведь спас твою жизнь?
— Он убил того мужчину ради лошади.
— Полагаю, он видел в том нужду. Грип Галас — муж чести. Он отвечал за тебя. Готов поспорить, что ты видел тогда гнев Грипа. В наше время быть на другой стороне — преступление, караемое смертью.
— Герои не злятся.
— Еще как, Орфанталь. Наверняка. Зачастую именно гнев влечет их на героические дела.
— И что их злит?
— Несправедливости мира. Когда это затрагивает их лично, герои негодуют и полнятся несогласием. Герой не потерпит то, что «должно быть». И он не думает. Он действует. Свершает подвиги. Нечто невыразимое становится явным и, видя, мы не можем дышать. Можем лишь восхищаться храбростью и умением отвергать правила.
— Не думаю, что Грип Галас герой, — ответил Орфанталь. Огонь разгорался в камине, пламя охватывало колотые поленья. Скоро ему будет слишком жарко сидеть, но не сейчас.
— Вероятно, нет, — согласился историк. — Он, боюсь, слишком прагматичен для героизма.
— Что вы делаете в покоях Гриззина Фарла?
— Жду его возвращения. А ты?
— Искал Ребрышко. Он часто сюда ходит. Они с Гриззином друзья.
