Во дворе царил зимний холод. День угасал. Заметив их, Кепло дернулся в седле. Он кутался в темные меха, словно насмехаясь над собой. Звериный взор устремился на Финарру, потом на Реша. — Ты не отверг ее? Это наше странствие, ведун. Нас двое, во имя Трясов.
Подойдя к лошади, Реш на миг замер, изучая старого друга. — Какое утешение слышать такие слова, Кепло. Ты еще считаешь себя одним из нас.
Кепло Дрим нахмурился. — Разумеется. Почему я должен считать иначе?
Реш сел в седло и схватил поводья. — Она едет с нами. Как ты сказал, Кепло — во имя Трясов.
— Ведун, — предостерегающе сказала Финарра.
Однако тот попросту пожал плечами: — Полутьма уже обнимает нас, как вижу. И хорошо. — Он пнул лошадь, заставляя тронуться и разворачивая к воротам.
Ругнувшись под нос, Финарра вскочила на коня и последовала за мужчинами. Они поскачут в ночи. Она с завистью смотрела на меха, окутавшие плечи Кепло. Уже и сейчас холодно…
После снежной бури воздух не спешил избавляться от ледяной промозглости. Однако южные ветры приносили все больше тепла, размягчали плотные снеговые барханы, пока лик снегов не покрылся оспинами; старая дорога, по которой ехал Кагемендра Тулас, почернела от грязи и блестела лужами.
Очевидно было, что он ехал по следам других странников — иные были на лошадях, другие шли пешком или погоняли перегруженных мулов. Пока что ему не попадались наспех засыпанные могилы, чему он был только рад. Расставшись с Калатом Хастейном и хранителями. Кагемендра никого еще не повстречал. И не удивительно. Зима переменчива, способна втягивать когти, словно кошка; нынешняя оттепель мало что значит. Сезону осталось еще несколько месяцев.
Он нагонял беженцев — кем еще они могли быть? — но без спешки и особого желания встречи. Ему не хотелось обрести компанию, возложить на себя чужое бремя и лишние заботы. Он и сам почти голодал, лошади приходилось не лучше. Имение отца теперь стало его имением. Холодное наследство. Он не был даже уверен, что оно обитаемо. В отсутствие сына слуги, подданные отца, могли предаться лени и порокам или, еще вернее, скуке. Вполне возможно, что он едет к заброшенным руинам. Ни один беженец не найдет там приюта.
Путь впереди тревожил его своей привычностью. Юношей он часто уезжал из имения, бежал из тени отца и братьев, искал одиночества в безлесных холмах, на днищах высохших озер и просторах прерий. То были едва осознаваемые нужды молодости, слепое размахивание руками — он не понял еще, что искомое одиночество уже существует, глубоко зарытое в душе. Каждая обида, каждое переживание особенности, каждый миг отделения от хохочущих братьев и их свиты — всё это позволяло ему встать в стороне, толкало в мир уединенности.
Если напрячь воображение в попытке визуализации того пустого мира — он увидит его здесь, где конь еле плетется по грязи и снегу, небо над головой мягко-белое, ветер доносит запахи сырой травы. В каком-то смысле он уже дома.
Поэтому — и по иным причинам — он не спешит завершить путь. Если придется сделать большой крюк через южные пустоши… он не станет жаловаться.
Однако необходимость диктует свою повестку. Конь умирает под ним, пустота в животе превратилась в глубокую расслабленность, захватывает все тело, и лишь вспышки боли в суставах, словно ожоги, заставляют его прямо держаться в седле.
Отец был прав, подумал он, что не находил в сыне особых достоинств.
Она, подозревал Кагемендра, высмеяла бы его стенания. Отхлестала за сонный нрав. С едва сдерживаемой страстью заставила бы соблюсти обет перед суженой, воззвать к чести во имя Фарор Хенд. «Найди ее!», сказала бы она.
Но искать некого. Суженая была лишь обещанием, ничем иным. Такая связь ломается от небрежного слова, одного жеста с намеком на пренебрежение. Встав перед Фарор, Кагемендра Тулас оставался бы немым, ноги примерзли бы к полу. Он думал бы лишь о страданиях, кои вынужден причинять, ибо в душе нет ничего похожего на любовь.
