— Один мужчина, — сказала она. — Весьма достойный мужчина, коего я люблю как сына. — Она вздохнула, слезы жгли глаза. — Он уже отвернулся, как и она от него. Бедный Аномандер.
— Сын убивает любовника ради того, кто назовется ему отцом. Нужда порождает безумие, верховная жрица.
— Нас ждут трудности. Аномандер уважает Драконуса, и это чувство взаимно. В нем великое доверие и более того: в нем искренне влечение. Как мы разрушим всё это?
— Долг, — ответил он.
— То есть?
— Мужчины превыше всего ценят долг. Это доказательство их цельности, они решили жизнью доказывать свою честь. — Он смотрел ей в лицо. — Битва близится. Против Урусандера Аномандер будет командовать дом-клинками Великих и Малых Домов. Возможно, и возрожденным Легионом Хастов. Вообразите поле битвы, силы встали лицом в лицо. Но где вы видите место лорда Драконуса? Во главе его превосходных клинков, столь умело истребивших погран-мечей? Он тоже встанет ради чести?
— Аномандер его не отвергнет, — шепнула она.
— И тогда? — спросил Райз. — Когда знать увидит, кто готовится биться на их стороне? Не отступят ли они в сторону, придя в ярость — нет, в бешенство?
— Погодите, историк. Аномандер наверняка устыдит высокородных союзников за оставление поля боя.
— Возможно, вначале. Аномандер увидит неизбежность поражения. И постыдной капитуляции перед Урусандером; он наверняка усмотрит в этом вину Драконуса с его широким жестом. Сдаться в плен из-за гордыни Драконуса? Но консорт останется непреклонным — по-иному не может быть, ведь он примет требование уйти как измену. Более того, решит, будто его приговорили к смерти… тогда, Ланир, они набросятся друг на друга.
— Знать разнесет весть о разрыве дружбы, — кивнула она. — Драконус будет изолирован. У него не будет надежды победить такую коалицию. Эта битва, историк, станет концом гражданской войны.
— Я слишком люблю нашу цивилизацию, — сказал Райз, словно пробуя слово на вкус, — чтобы увидеть ее распад. Матери Тьме ничего не нужно знать.
— Она никогда не простит Первенца.
— Да.
— Честь, — сказала она, — ужасная штука.
— И тем ужаснее наше преступление, верховная жрица: мы будем ковать оружие в пламени единства, будем питать пламя, пока оно не выгорит. Для вас он словно сын. Не завидую вам, Ланир.
Голос звенел в уме, поднимаясь из раненой души. Породившая крики боль была невыносима. Любовь и измена на острие одного клинка. Он ощущала, как ворочается лезвие.
— Думаю, Синтара вас недооценивает.
Она потрясла головой. — Уже нет. Я ей написала.
— Неужели? Тогда дела начинают ускоряться.
— Увидим. Она еще не ответила.
— Вы адресовались к ней как к равной верховной жрице?
Она кивнула.
— Тогда вы использовали фамильярный язык, в самом первичном смысле слова. Она клюнет на наживку.
— Да. Тщеславие всегда было слабым местом в ее укреплениях.
— Мы составили здесь скорбный список, Ланир. Когда крепостей слишком много, осада становится способом жизни. В таком мире каждый заканчивает день в одиночестве, со страхом глядя на запертые двери. — Грусть сделала его лицо более резким. — Весьма горький список.
— И каждое имя — шаг по пути, историк. Не дано вам удержать этот пост, столь вознесенный над миром. Теперь, Райз Херат, придется пройтись среди нас.
— Я не запишу этого. Я изгнал из сердца такую привилегию.
— Кровь на ваших руках, — сказала она без особого сочувствия. — Когда всё будет сказано и сделано, можете омыть их в реке. А пока река бежит и бежит, правду не отыскать, и никто не поймет, в чем ваш грех. Или мой.
— В нужный день вы встанете на колени рядом со мной, верховная жрица.
Она кивнула. — Если существуют шлюхи истории, Райз, то мы явно из их числа.
Он смотрел на нее как приговоренный.
