Падение Света полностью

Торас Редоне ответила не сразу. — Я имела в виду вино, конечно же. Что за добрая шлюха, так быстро отдававшая мое тело иным наслаждениям.

Фарор Хенд на миг закрыла глаза и сжала зубы, закусив ярость.

Командующая же хохотала. — Война, что за комедия. Слишком грубая в жестокости, слишком явная в трагичности. Погляди лучше на мирную жизнь, узри тихие — но не менее зверские — битвы души. День за днем, ночь за ночью. Солдат грезит о простоте войны. Да, да, все носящие мечи — трусы. Мир, милочка, самое кровавое из испытаний.

— Я вижу совсем иначе, сир.

— Неужели? Не думаю. Вместо поисков мужа ты понеслась в Легион Хастов. Вместо того, чтобы занять имение и отдать сердце, сидишь на моем плече, будто ворона, быстрая на осуждение, но такая медлительная, когда нужно обратить недрожащий взор на себя. — Она повела рукой. — Но приветствую твою злость. Ты мой утыканный гвоздями щит, Фарор Хенд. Я приближаю тебя, дабы ощущать боль шипов, и пусть кожа на груди, над сердцем проколота, впереди битва. Там я буду как дома.

— Вы не полезете в самую гущу, сир. Я не позволю.

— Да? И за что такая милость?

— Ну нет, — бросила она. — Не милость, совсем напротив.

Торас Редоне отпрянула и с трудом удержалась в седле. Лицо вдруг окаменело, улыбка пропала, глаза устремились вперед, к тому, что ждало их всех.

За внутренним мостом Келларас спешился, подошел к воротам Цитадели и отдал поводья конюху. Суровый фасад нависал над двором. «Выглядит не храмом, крепостью. Что не совсем необычно — если подумать, слишком часто одно требует другого». Мысль о вере, которой нужна оборона, вдруг выбила его из колеи, словно граничила с мрачным откровением. Однако офицер одернул себя и уверенно зашагал по широкой лестнице.

«Философы не могли не заметить… мои внезапные озарения бредут по хорошо набитой тропе мысли, не сомневаюсь. Достойная вера не нуждается в защите. Да, не бывает внешней угрозы вере, разве что полное истребление верующих. Но даже убийство плоти не вредит внутренней вере.

Нет, истина горька. Единственный враг веры обитает в душе. Лишь сам верующий может обрушить на нее разрушительную силу.

Верующий с искаженным лицом, указывающий перстом на «неверных», обнажающий меч с жаждой крови — верующий провозглашает ложь, ибо полон сомнений и нечестен с богом, иначе свободно высказал бы всё. Никакое число трупов под ногами не уменьшит угрозу — саму возможность — сомнений.

А вот истинно верующий никогда не выхватит оружие, никогда не станет спорить, завывая от злости и сжимая кулаки, не собьется в толпу, дабы сокрушить беспомощного врага. Ему ничто подобное не нужно. Не слишком ли многие желают жить ложью?»

Он моргнул, поняв, что уже дошел до коридора, ведущего в покои медлителя Драконуса. Смутно вспомнил: около Терондая он слышал разговор, кажется, и его спрашивали о чем-то. Келларас хмуро повернулся и увидел Кедорпула и Эндеста Силанна.

— Война, — сказал он, опережая их, — не нужна.

Жрецы запнулись, Кедорпул покачал головой, фыркнув. — Дорогой капитан, мы все это знаем.

— Мы сражаемся, потому что потеряли веру.

— Да, — мрачно посмотрел на него Кедорпул.

— Драка, — продолжал Келларас безжалостно, — стала тому доказательством. Но многие будут погибать из-за наших личных неудач. Это не гражданская война. Не религиозная. — Он беспомощно замолчал. — Не знаю, что это такое.

Эндест Силанн сделал шаг к нему. — Капитан, позаботьтесь о тех, кого любите. — Он воздел руки, обмотанные мокрыми багряными бинтами. — Мы обезумели, созерцая дыру в центре своего мира, пустую тьму, проявление отсутствия.

— Но она не пуста, — шепнул Келларас. — Правда?

Эндест мельком глянул на Кедорпула и покачал головой: — Да, сир. Не пуста. Она наполнила ее до краев. Дыра едва вмещает дар.

Слезы вдруг заструились по щекам стоявшего позади Кедорпула.