— Давай! — вскочила тварь и стала наступать на него, в то время как он пятился по веранде. — Убей меня! Ударь!
Маска поддельного ужаса. Снова Келлхус ослабил узы личности и раскрыл нутро души. Он опять настроился…
Прошлое имеет вес. Юношу поток событий несет по воле волн, как мусор, но старик — камень. Пословицы и притчи говорят о воздержанности и ограничениях старости, но более всего на пожилого человека действует скука. Она делает его невосприимчивым к давлению событий. Секрет твердости стариков — повторение, а не озарение. Как можно поколебать душу, видевшую все превращения мира?
— Не можешь, — хихикала тварь, — неужели? Посмотри на эту обольстительную оболочку… эти губы, эти глаза, эту промежность. Я есть то, что ты любишь…
Это создание многому выучилось у скюльвенда. Нелогичные выводы. Внезапные вопросы. Тварь действовала, подчиняясь капризу, как Найюр…
Келлхус все понял.
— В конце концов, — сказала она, — какой же мужчина убьет свою жену?
Он обнажил меч Эншойю, вонзил его между белыми плитками пола.
— Дунианин, — ответил он.
Тварь остановилась прямо перед мечом. Так близко, что острие клинка оказалось между пальцев ее правой ноги. Она посмотрела на него с древней яростью.
— Я Ауранг. Тиран! Сын пустоты, которую вы зовете Небом… Я инхорой, насильник тысяч! Я тот, кто обрушит этот мир. Ну, бей, Анасуримбор!
Эта душа змеилась в веках мира, бросала одного любовника за другим, ликовала от вида вырождения, изливала семя на бесчисленных мертвецов. Нелюди Ишриола. Норсирайцы Трайсе и Сауглиша. Вечная война, отвращающая вечное проклятие…
Раса с сотнями имен, подчинявшаяся капризам своих чресл. Они отказались от любого сочувствия и жалости, чтобы сильнее насладиться неумолкавшим хором своих похотливых желаний. Вечно скитались по миру, желая сделать его своим стонущим от вожделения гаремом.
Это форма жизни столь древняя, что только он, Анасуримбор Келлхус, стал для нее неожиданностью. Дунианин был для нее в новинку.
Кто же эти люди — Анасуримборы, — насмехавшиеся даже над тенью Голготтерата? Способные видеть сквозь кожу? Имеющие силы, чтобы разрушить древнюю веру? Поработившие Священное воинство своими словами и взглядами?
Кто носит имя их древнего врага?
И Келлхус понял, что есть только один вопрос: кто такие дуниане?
«Они боятся нас, отец».
— Бей! — крикнула Эсменет, закинув руки назад и подавшись грудью вперед.
И он ударил — но ладонью. Эсменет опрокинулась, покатилась по плиткам.
— He-бог, — сказал он, наступая, — говорит со мной в моих снах.
— Я, — ответила Эсменет, выплевывая кровь и поднимаясь с пола, — не верю тебе.
Келлхус схватил ее за черные кудри и рывком поднял на ноги. Он прошипел ей на ухо:
— Он говорит, что ты подвел его на равнине Менгедда!
— Ложь! Ложь!
— Он идет, Ауранг. Он идет за этим миром… За тобой!
— Ударь меня еще, — прошептала тварь. — Пожалуйста… Он швырнул ее на пол. Она извивалась у его ног и выпячивала промежность так, словно грозила пальцем.
— Трахни меня, — шептала она. — Трахни меня!
Но обольстительное очарование исчезло, отраженное защитой. Келлхус оставался непоколебим.
— Твои тайны раскрыты, — провозгласил он. — Твои агенты рассеяны, твои замыслы опрокинуты… ты побежден, Ауранг!
Пауза. Круговерть вероятностей.
— Ты лишь помеха… — говорил Келлхус.
Эсменет сама сказала ему: они сделают все, чтобы не дать тебе Гнозис.
Ее глаза полыхнули белым, и на мгновение она показалась хитрым нильнамешским демоном. Странный неестественный смех сочился сквозь заросший сад, извивался, как змея.
— Ахкеймион, — прошептал Келлхус.
— Он уже мертв, — ухмыльнулась тварь.
Она поболтала головой, как кукла, затем осела на холодный пол.
Глухой каменный звук был почти заглушён разноголосым хором в саду, за окнами с железными решетками.
Мраморная плита переползла через порог развалин, в нансурские времена бывших родовой усыпальницей. Словно по собственной воле, она встала на ребро, затем отодвинулась в сторону, и в ней открылась черная щель, куда с трудом вошел бы тидонский щит. Оттуда появилась нога, один за другим с хрустом выпрямились пальцы. Вытянулось колено, потом бедро. Возникла вторая нога, затем рука, и все три конечности выгнулись вокруг щели, как лапки изуродованного паука.
Затем медленно, неспешно поднялась вся женская фигура, словно рисунок сошел со страниц книги.
Фанашила.
Она танцующим шагом скользнула по бледному полу и столкнулась с близорукой Опсарой, которая возвращалась в детскую из уборной. Сломала ей шею, затем остановилась и перевела дух, чтобы утихло возбуждение. Пошла дальше и в тени превратилась в Эсменет. Она прижалась щекой к двери в его комнату — двери из красного дерева, окованной бронзой. Но ничего не услышала, кроме глубокого дыхания жертвы. В воздухе смешивались остаточные миазмы: запах чеснока из кухни, гнилых зубов, вонь от подмышек и задов…
Сажа, мирра и сандал.
Тварь достала из кармана льняной сорочки хору на кожаном шнурке и умело повесила ее на шею. Она толкнула дверь, сильно нажав на ручку, чтобы не заскрипели несмазанные петли. Тварь надеялась застать его спящим, но защита, конечно, пробудит его.
