— Он ведь приходил к тебе, не так ли? Отец Воина-Пророка. — По личику твари скользнула легкая насмешка. — Дунианин.
Скюльвенд смотрел на тварь. Его разум сокрушали противоречивые чувства — смятение, ярость, надежда… Он ухватился за последний оставшийся след, единственный истинный след. Его сердце всегда знало, что это верное чувство.
Ненависть.
Он стал очень спокойным.
— Охота закончена, — сказал он. — Завтра Священное воинство выступает на Ксераш и Амотеу. А я остаюсь.
— Тобой сделали ход, и больше ничего. В бенджуке каждый ход знаменует новое правило. — Маленькое личико взирало на него, лысый череп сверкал в лунном свете. — И это новое правило — мы, скюльвенд.
Крохотные, невероятно древние глазки. Намек на мощь, гудящую в жилах, сердце и крови.
— Даже мертвым не избежать доски.
Когда Ахкеймион нашел Ксинема в его покоях, маршал был абсолютно пьян. Ахкеймион не мог припомнить, когда тот в последний раз так надирался.
Ксинем закашлялся — словно гравий бросили в деревянный ящик.
— Ты это сделал?
— Да…
— Хорошо, хорошо! Ты ранен? Он никак тебя не задел?
— Нет.
— Они у тебя?
Ахкеймион сделал паузу, не услышав «хорошо» после своего ответа на второй вопрос Ксинема. «Он хочет, чтобы я тоже страдал?»
— Они у тебя?! — выкрикнул Ксинем.
— Д-да.
— Хорошо… Хорошо! — ответил Ксинем. Он вскочил с кресла, но это движение казалось таким же напряженным и бесцельным, как и все остальные его действия после потери глаз. — Дай их мне!
Он выкрикнул это так, словно Ахкеймион был аттремпским рыцарем.
— Я… — с трудом выговорил Ахкеймион. — Я не понимаю…
— Дай их… Уйди!
— Ксин… Ты должен объяснить мне!
— Уйди!
Ксинем крикнул так яростно, что Ахкеймион уставился на друга в изумлении.
— Ладно, — пробормотал он, направляясь к дверям. Желудок его сводило и поднимало рывками, словно он шагал по морским волнам. — Ладно.
Он резко распахнул двери, но по какой-то странной причине на несколько секунд задержался на пороге, а затем захлопнул их, убедив слепого в своем уходе. Он затаил дыхание и глядел, как его друг шагает к западной стене, вытянув левую руку перед собой, а в правой сжимая окровавленную тряпицу.
— Наконец-то, — прошептал Ксинем, всхлипывая и смеясь одновременно. — Наконец…
Он продвигался по стене налево, ощупывая ее растопыренной ладонью. Небесно-голубые панели и нильнамешскую пастораль пятнали кровавые отпечатки. Добравшись до зеркала, он пробежал пальцами по раме из слоновой кости и остановился прямо перед стеклом. Он вдруг замер, и Ахкеймион испугался, что Ксинем услышит его хриплое дыхание. Пару секунд казалось, что Ксинем смотрит в зеркало пустыми дырами, что зияли на месте его некогда веселых и отчаянных глаз. Этот слепой испытующий взгляд был жаждущим.
И Ахкеймион с ужасом увидел, как Ксинем развернул тряпицу, поднес пальцы к одной глазнице, затем к другой. Когда он опустил руки, из складок кожи уже косили слезящиеся глаза Ийока.
Стены и потолок качнулись.
— Открывайтесь! — взвыл маршал Аттремпа. Он обводил своим мертвым кровавым взглядом комнату, на миг остановившись на Ахкеймионе. — Открыва-а-айтесь!!!
И он заметался по комнате.
Ахкеймион выскользнул за двери и убежал.
Элеазар сидел в темноте, сжимал друга в объятиях и укачивал его, понимая, что обнимает еще большую темноту.
— Ш-ш-ш…
— Э-эли, — выдохнул глава шпионов. Он дрожал и плакал, но казался вялым даже в страдании.
— Тсс, Ийок. Ты помнишь, как это — видеть?
По телу раба чанва прошла дрожь. Голова качнулась в пьяном кивке. Кровь сочилась из-под льняной повязки, чертя темные дорожки на щеке.
— Слова, — прошептал Элеазар. — Ты помнишь слова?
В колдовстве все зависит от чистоты смысла. Кто знает, на что способна слепота?
— Д-да….
— Тогда ты невредим.
Подобно суровому отцу, война заставляет людей стыдиться и ненавидеть свои детские игры.
Я вернулся с войны совсем другим человеком — по крайней мере, моя мать постоянно меня за это пеняла. «Теперь только покойники, — говорила она, — могут выдержать твой взгляд».
Ранняя весна, 4112 год Бивня, Момемн
Возможно, думал Икурей Ксерий III, сегодня будет ночь сладостей.
Из императорских покоев в Андиаминских Высотах Мекеанор казался широким блюдом, сияющим в свете луны. Ксерий не мог вспомнить, когда видел Великое море таким неестественно спокойным. Он подумал было позвать Аритмея, своего авгура, но передумал — скорее от надменности, чем от великодушия. Аритмей просто напыщенный шарлатан. Все они шарлатаны. Как говорит его мать, каждый человек, в конце концов, шпион, агент противоположных интересов. Все лица состоит из пальцев…
Как у Скеаоса.
