Рабы собирали кубки и тарелки. И Пройас, и Эсменет выказывали новому гостю подчеркнутое внимание. Все были растеряны, за исключением Ксинема, обгрызавшего мясо с ребрышек поросенка, зажаренного в бобовом соусе. Пахло это блюдо замечательно.
— Как ваши уроки? — спросил Пройас, словно вдруг вспомнил о манерах.
— Уроки? — переспросил Ахкеймион.
— Да, уроки с… — Он пожал плечами, словно сомневался, можно ли говорить по-старому. — С Келлхусом.
Один звук этого имени действовал как поворот рычага. Ахкеймион стряхнул с колен несуществующую пыль.
— Хорошо. — Он изо всех сил пытался говорить непринужденно. — Если я доживу до тех пор, когда смогу написать об этом книгу, я назову ее «О разновидностях восторга».
— Ты украл у меня название! — воскликнул Ксинем, потянувшись за вином.
Пройас быстро налил ему большую чашу и улыбнулся, несмотря на колючее раздражение во взоре.
— Как так? — удивилась Эсменет. Ахкеймион поморщился от резкости ее тона. Ксинем, пусть и слепой, повсюду видел неуважение к себе. Он стал хуже скюльвенда. — Каково было твое название, Ксин?
— «О разновидностях задниц». Все захохотали.
Ахкеймион переводил взгляд с одного сияющего лица на другое, стирая слезы большим пальцем. На мгновение ему показалось, что Эсми стоит лишь протянуть руку, прижать подушечку большого пальца к его ногтю, и жизнь станет прежней. Все, что случилось после Шайгека, просто исчезнет.
«Все они здесь… все, кого я люблю».
— Мой нюх! — запротестовал Ксинем. — Я говорю вам, мой нюх сильнее моих глаз! Он проникает в самые глубокие трещины… Ты, Пройас, думаешь, что вчера ел баранину,.. — Он скривился и уставился в пустоту. — Но на самом деле это была козлятина.
Эсменет упала от хохота на подушки, задыхаясь и болтая ногами. Ксинем повернул голову на звук ее смеха. Всезнающе погрозил пальцем.
— В том, что мы видим, есть много красоты. Так много красоты! — с насмешливой красноречивостью произнес он. — Но в том, что мы чуем, — правда.
Смех присутствующих стих, отозвавшись на опасное изменение темы. В одно мгновение веселье исчезло.
— Правда! — с яростью воскликнул Ксинем. — Мир провонял ею! — Он попытался встать, но вместо этого повалился на задницу. — Я чую всех вас, — провозгласил он, словно отвечая на их ошеломленное молчание. — Я чую, что Акка боится. Я чую, что Пройас скорбит. Я чую, что Эсменет хочет трахаться…
— Довольно! — воскликнул Ахкеймион. — Что это за безумие? Ксин… каким дурнем ты стал!
Маршал расхохотался, охваченный внезапным и невероятным здравомыслием.
— Я все тот же, кого ты знал, Акка. — Он утрированно пожал плечами и протянул руки ладонями вверх. — Только без глаз.
Ахкеймион вздохнул. Почему же до этого дошло? Ксин…
— Мой мир, — продолжал Ксинем, ухмыляясь почти добродушно, — разорван пополам. Раньше я жил среди людей. Теперь живу среди задниц.
Никто не смеялся.
Ахкеймион встал и поблагодарил Пройаса за гостеприимство. Конрийский принц сидел мрачный и молчаливый, как могила. Несмотря на смятение, Ахкеймион понимал, что Пройас использует Ксинема в качестве наказания. Перевернув старые понятия, Келлхус переписал и беды множества людей.
Ксинем закашлялся, и Ахкеймион увидел, как от этого звука Эсменет вздрогнула. Маршала терзал не только дурной нрав. Он выглядел все хуже.
— Да, Акка, — сказал Ксинем. — В любом случае, беги отсюда. — Несмотря на бледность, его усмешка казалась здоровой.
— Я пойду с тобой, — сказала Эсменет. Ахкеймион сумел только кивнуть и сглотнуть комок. «Что с нами творится?»
— Обязательно спроси ее, — прорычал им вслед Ксинем, — зачем она трахается с Келлхусом!
— Ксин! — воскликнул Пройас скорее в ужасе, чем в гневе.
С мятущимися мыслями и горящим лицом Ахкеймион повернулся к своему бывшему ученику, но краем глаза заметил, что Эсменет удерживает слезы.
«Эсми…»
— А что? — с насмешливым добродушием расхохотался Ксинем, — Значит, только слепец видит? Неужели таковы издревле сужденные нам пути?
— Если ты страдаешь, — ровно сказал Пройас, — я все стерплю. Я поклялся тебе, Ксин. Но кощунства я не потерплю. Ты понял?
— Конечно, Судия Пройас.
Маршал откинулся на подушки в пьяной расслабленности. Когда он вновь заговорил, голос его был странным, путаным, как голос человека, утратившего надежду.
— «Тогда велел он Хоромону, — процитировал Ксинем, — довериться его рукам и сказал остальным: "Вот человек, вырвавший глаза врага своего, и Бог поразил его слепотой". Затем плюнул он в каждую глазницу и сказал: "Вот человек согрешивший, а ныне я очистил его". И Хоромон закричал от восторга, ибо был он прежде слеп, а теперь прозрел».
Ахкеймион понял, что он цитирует «Трактат», знаменитый момент, где Айнри Сейен возвращает зрение ксерашскому вору. У айнрити выражение «глаза Хоромона» означало откровение.
Ксинем повернулся от Пройаса к Ахкеймиону, словно от врага меньшего к врагу большему.
— Он не может исцелять, Акка. Воин-Пророк… не может исцелять.
