Однажды, во время налета на Южный берег в Шайгеке, Найюр и его люди дали отдохнуть коням в развалинах какого-то древнего дворца. Поскольку о костре и думать было нельзя, они раскатали циновки в темноте под массивной стеной. Когда Найюр проснулся, утро залило светом известняковые плиты над его головой, и он вдруг увидел барельеф. Судя по манере изображения, очень древний. Лица запечатленных там людей были до неузнаваемости источены погодой, а их позы казались жесткими и застывшими. Совершенно неожиданно во главе нарисованной колонны пленников Найюр рассмотрел человека, чьи руки были покрыты шрамами. Он целовал сапоги чужого короля.
Скюльвенд из другого времени.
— Ты знаешь, — раздался голос, — мне было жаль, что последние из твоего народа погибли при Кийуте. — Голос звучал как его собственный. Очень похоже. — Нет… жалость — не то слово.
Сожаление. Сожаление. Все старые мифы рухнули в одно мгновение. Мир стал слабее. Я изучал твой народ, внимательно изучал. Выведывал ваши тайны, ваши слабости. Уже в детстве я знал, что однажды усмирю вас. И вот вы пришли. Издалека — крохотные фигурки, прыгающие и вопящие, как перепуганные обезьяны. И это Народ Войны! И я подумал: в этом мире нет ничего сильного. Ничего, что я не мог бы покорить.
Найюр судорожно вздохнул, пытаясь сморгнуть слезы боли, застилавшие глаза. Он лежал на земле, а руки его были связаны так туго, что он почти не чувствовал их. Какая-то тень склонилась над ним, промокая его лицо влажной холодной тряпицей.
— Но ты… — продолжала тень. Она покачала головой, словно говорила с милым, но раздражавшим его ребенком. — Ты…
Когда его взгляд прояснился, Найюр пригляделся к окружающей обстановке. Он лежал в походном шатре. Холст на потолке крепился у шеста в середине. В дальнем углу валялась куча какого-то хлама, покрытого запекшейся кровью, — его хауберк и одежда. За спиной у того, кто ухаживал за ним, виднелся походный стол и четыре стула. Собеседник Найюра, судя по роскошным доспехам и оружию, был из высших офицеров. Синий плащ означал, что это генерал, но разбитое лицо…
Человек выжал красноватую воду в медный таз, стоявший у головы Найюра.
— Ирония в том, — сказал он, — что ты вообще ничего не значишь. Единственная забота империи — это Анасуримбор, лжепророк. И вся твоя значимость происходит от него. — Смешок. — Я это знаю и все равно позволял тебе подначивать меня. — Лицо мгновенно омрачилось. — И я ошибся. Теперь я это вижу. Разве обиды, нанесенные плоти, сравнятся со славой?
Найюр злобно посмотрел на незнакомца. Слава? Нет никакой славы.
— Столько мертвых, — говорил человек с печальной усмешкой. — Ты сам придумал это? Пробить дыры в стенах. Заставить нас загнать тебя и твоих крыс в норы. Замечательно. Я почти по-жалел, что не ты командовал при Кийуте. Тогда бы я понял, правда? — Он пожал плечами. — Вот так и показывают себя боги, да? Ниспровергая демонов.
Найюр напрягся.
Что-то невольно в нем дрогнуло.
Незнакомец улыбнулся.
Я знаю, что ты не человек. Я знаю, что мы родня.
Найюр попытался заговорить, но из горла вырвался хрип. Он провел языком по запекшимся губам. Медь и соль. Заботливо нахмурившись, незнакомец поднял кувшин и плеснул ему в рот благословенной воды.
— Значит, ты, — прохрипел Найюр, — бог?
Человек выпрямился и странно посмотрел на него. Пятна света бегали по гравированным фигурам на его кирасе, как по воде. Голос звучал пронзительно.
— Я знаю, что ты любишь меня. Люди часто бьют тех, кого любят. Слова подводят их, и они пускают в ход кулаки… Я много раз это видел.
Найюр опустил голову, закрыл глаза от боли. Как он попал сюда? Почему он связан?
— А еще я знаю, — продолжал человек, — что ты ненавидишь его.
«Его». Не ошибешься — так напряженно произнес он это слово. Дунианин. Человек говорил о дунианине, и говорил о нем как о враге.
— Ты не захочешь, — сказал Найюр, — поднять на него руку.
— И почему же?
Найюр повернулся к нему, моргая.
— Он знает сердца людей. Он отнимает у них начала и так повелевает их концом.
— Значит, даже ты, — сплюнул неизвестный генерал, — даже ты подпал под общее безумие! Эта религия… — Он повернулся к столу и налил себе чего-то, с пола Найюру не было видно. — Знаешь, скюльвенд, а я уж подумал, что нашел в тебе равного. — Человек ядовито рассмеялся. — Я даже намеревался сделать тебя своим экзальт-генералом.
Найюр нахмурился. Кто же он?
— Нелепо, я понимаю. Совершенно невозможно. Армия взбунтовалась бы. Толпы рванулись бы штурмовать Андиаминские Высоты! Но что поделать… Мне показалось, что вместе с таким, как ты, я затмил бы самого Триамиса. Ужас пробудился в душе Найюра.
— Ты знаешь? Знаешь ли ты, что стоишь перед императором? — Человек поднял чашу с вином. — Икурей Конфас Первый. — Он выпил и выдохнул. — Со мной империя возродится, скюльвенд. Я киранеец. Я кенеец. Скоро все Три Моря будут целовать мне колени!
Найюр вспомнил кровь и искаженные от ярости лица. Рев тысяч голосов. Огонь. Все нахлынуло разом — ужас и экстаз Джокты. А затем он… Конфас. Бог с разбитым лицом.
