— Ты никак не можешь понять, дядюшка, что всё изменилось в Византии и что даже в ипподроме остались от прежнего только одни цветы. Сколько раз я тебе объяснял, что все, кроме монахов, хотя и среди них есть исключения, теперь признают полезность греха.
— Это что такое! — воскликнул игумен.
— Это — удовольствия.
— Боже мой, Боже мой! Куда мы идём! — промолвил игумен и повернулся лицом к стене.
Сергий вышел из кельи и послал другого монаха к игумену, а сам подождал в коридоре юного византийца.
— Скажи теперь, что тебе надо от меня, — спросил Сергий.
— Нет, пойдём лучше в твою келью.
Когда они вошли в келью, то он предложил гостю единственный стул, который там находился по уставу братства.
— Нет, я не сяду, — отвечал юноша, — мне только надо сказать тебе два слова: братству святого Иакова следовало бы освободить моего дядю от тяжёлых обязанностей, они ему не под силу.
— Но ведь это было бы неблагодарностью.
— Пустяки. Но, прости меня, кажется, тебя называют Сергием?
— Да, это моё имя.
— Ты не грек?
— Нет, я подданный русского великого князя.
— А я Демедий. Ну, будем друзьями. Ты, может быть, удивляешься, что я навязываю свою дружбу, но я обязан тебе спасением от сумасшедшего гиганта, который бросил бы меня в море, если бы не твоя помощь, а там такие подводные камни, что я разбился бы. Прими мою искреннюю благодарность.
— Я полагаю, что нечего благодарить человека, который спас от убийства одного ближнего и от смерти другого.
— Как бы то ни было, а я всё-таки очень тебе благодарен. Ну, теперь я объясню, что хотел тебе сказать. Мой дядя добрый человек, и распри в церкви не дают ему покоя. При этом он думает только о той потере в силе и влиянии, которую несёт церковь от этих распрей, а потому он и его братство доходят в своём фанатизме до того, что всякий протест против установленных догматов кажется им ересью, и они готовы предать еретиков пытке и смерти. Я понял, что ты предан княжне Ирине, помни мои слова: ей грозит большая опасность.
— Боже избави!
— Предупреждаю, будь осторожен, когда дядя станет расспрашивать тебя после возвращения из Терапии о княжне Ирине. Я считаю, что этим предупреждением я отчасти заплатил свой долг за спасение жизни. А что, ты завтракал? — спросил он вдруг, переменяя тон.
— Нет.
— Голодный — плохой собеседник, и не лучше ли мне прекратить свои речи?
— Нет, я не голоден и, может быть, не вернусь в обитель несколько дней, а твоя беседа меня очень интересует.
— Хорошо. Я постараюсь быть кратким. Церковь, раздираемая распрями, забыла о своей пастве, и эта паства без пастырей сама ищет себе зелёных лугов и свежих ручьёв. Ты слыхал когда-нибудь об академии Эпикура?
— Нет.
— Византийская молодёжь нисколько не жалуется на то, что церковь забыла о ней, и, напротив, считает большим счастьем, что ей дозволяют свободно мыслить, и вот к чему они пришли: так как патриарх и Схоларий спорят о том, какая из христианских религий лучше — римская или греческая, то следует оставить в стороне их обеих и искать новую. Прежде всего возникла мысль о возвращении к язычеству, но поклонение многим богам неудобно, так как трудно сказать, который из них настоящий. Затем вспомнили, что никогда предки наши греки не жили так припеваючи, как в золотой век Платона и Пифагора. Поэтому решено остановиться на философии. Но и философий было много. Которую же нам предпочесть? Мы серьёзно рассмотрели каждую из них и поочерёдно забраковали стоиков, циников и самого Сократа. Тогда нам остался один Эпикур, и в нём мы нашли спасение. Он имеет дело лишь с настоящей жизнью и предлагает свободный выбор между удовольствием и добродетелью. Вот мы формально и объявили себя эпикурейцами, а так как нам нужна была внутренняя организация, чтобы защищаться от преследования церкви, мы основали академию Эпикура. Она помещается в красивом храме, где мы три раза в неделю собираемся, чтобы слушать лекции и участвовать в прениях. Членов у этой академии уже несколько тысяч человек, и мы вербуем их не только в Константинополе, но и во всей империи.
— А что же лежит в основе вашего учения? — спросил Сергий.
— Принцип, что удовольствие — цель жизни.
— Но то, что для одного — удовольствие, не составит удовольствия для другого.
— Хорошо сказано, Сергий. Мы признаем удовольствия одного рода, — именно удовлетворение страстей. Очень не многие из нас предпочитают добродетель.
— И вы более ничего не делаете, как только стремитесь доставлять себе удовольствие?
— Да. Но для этой цели необходимо развитие трёх главных качеств человеческой натуры — терпения, мужества и рассудка, которые служат нам девизом.
— Нет. Вашим девизом должен быть разврат! — воскликнул с жаром молодой послушник.
— Ты ошибаешься, Сергий, мы совсем не такие дурные люди, как ты думаешь, и в доказательство этого я передам тебе поручение, данное мне академией. Выслушав вчера ночью на заседании мой доклад о твоём благородном поступке, академия единогласно признала тебя героем и поручила мне сказать, что двери её всегда открыты...
