Ворон не знал, куда он едет и, главное, зачем. Волна злости и обиды спала, только что-то жгло внутри, да угнетало ощущение предательства и обмана. Офаршмаченный пацан – больше не пацан, а он так и не выстрелил, не смыл позора ментовской кровью… Надо вновь собраться с духом, чтобы сделать то, что обязан. А пока он просто вел машину между деревьями и кустарниками, чтобы быть занятым вождением и не думать о том, как поступить в следующую минуту.
Поперек дороги была прокопана канава, и Ворон резко затормозил, – машину занесло и развернуло на мокрых листьях. Все-таки физические препятствия действуют более эффективно, чем дорожные знаки. Хотя вряд ли этим можно хвалиться. Он выключил двигатель, щетки нелепо замерли на середине своего радиуса. Тишина не наступила: выл ветер, забрасывая листьями ветровое стекло, угрожающим крещендо стучал дождь, одновременно обещая и торопя трагическую развязку сегодняшнего спектакля. Ветки кустов царапали кузов, как недовольные вторжением призраки…
– Ну, и зачем ты меня сюда привез? – довольно спокойно для своего положения поинтересовалась прокурор Головко.
Ворон рывком развернулся к ней.
– Но ведь все шло так хорошо, почему ты вела себя, как змея за пазухой?!
– Я вела себя, как обычно. – Она пожала плечами. – Что змеиного я сделала? Ужалила тебя хоть раз?
– Ты выведала про меня всё, что хотела, а сама скрывала – кто ты есть! Хотя знала, что нам нельзя водить дружбу с такими, как ты!
– Кому «нам»? Спортсменам? – со слегка замаскированной издевкой спросила Марина.
Ворон махнул рукой.
– Хватит играть в слова, ты давно знаешь, кто я! Разве не честней было сказать: так и так, я прокурор, наши пути расходятся!
– А ты этого хотел?
Он помолчал.
– Нет.
– Ну, и я не хотела…
– Теперь у братвы глаза открылись! Пацаны знали, что я за тебя вписываюсь, а сегодня увидели, как ты засудила Серого ни за что! За это с меня обязательно спросят!
– Ты-то причем? Судил суд, а я поддерживала обвинение. И не сказала ничего лишнего. Он полностью заслужил свой приговор и еще легко отделался – статья ведь расстрельная!
– Так он же оборонялся! Губану с Конем занесли деньги, обиды не держат, просят освободить… А ему бах – одиннадцать лет! За что? Где справедливость? Не вынул бы шабер – его бы похоронили, а тем козлам дали столько же, сколько ему! Тебе один хрен, кого сажать, а кого хоронить, но Серый – наш друг! Нам не все равно!
– Наверное, мы с тобой друг друга не поймем. – Марина отвернулась. – Но судебная практика не признает преступной самообороны. Нож, тяжелые ранения… Любой суд в стране вынес бы такой же приговор!
– А что, он должен был их на словах уговаривать? – Ворон стал злиться. Они с прокуроршей говорили на разных языках.
– «Одумайтесь, пацаны, это против закона»! – шутовским тоном произнес Ворон. – Только про закон ни у нас не говорят, ни у вас! Такое слово вообще не в ходу, это лабуда для лохов!
– Но мы стараемся этой «лабуды» придерживаться! А вы на нее плюете!
Ворон пришел в ярость.
– Расскажи Серому про ваш закон! И про вашу справедливость! Через одиннадцать лет, если он выживет!
«ПМ» из-под сиденья сам выпрыгнул ему в руку и уперся в бок прокурора Головко. Железом он почувствовал ребра и тут же вспомнил хрупкую девичью фигуру со всеми ее изгибами, выпуклостями и впадинами, что на миг парализовало, нахлынувшую было решимость. И тут же он ощутил, что-то твердое в области солнечного сплетения. Это был такой же «ПМ», только вынырнул он из бокового кармана дурацкой коричневой сумки, и держала его тонкая рука юриста первого класса Головко. Держала уверенно и умело, предохранитель спустить не забыла… Да и лицо у нее было соответствующее: сразу понятно – нажмет и не поморщится…
– Не ожидал, Костя? Думал, привез овцу на закланье? – Ствол сильнее уперся в солнечное сплетение, видно, она тоже разозлилась. – И что дальше?
А хрен его знает, что дальше! Это не дешевое кино, где можно выбить наведенное в упор оружие. Тем более в такой тесноте. Дальше либо два выстрела и два трупа, либо расход по-хорошему… Но где тут «хорошее»?
Сзади послышался треск, как будто кто-то наступил на сухую ветку, что-то тяжелое плюхнулось на землю, и сразу вокруг машины выросли темные угрожающие силуэты.
– Запрись, Маша! – Ворон мгновенно заблокировал дверь, завёл движок, включил заднюю передачу, вдавил педаль газа… Напрасно: «Нива» вздрогнула и бессильно заглохла – бревно под колёса бросили, суки!
Вспыхнул яркий фонарь, по боковому стеклу ударили чем-то железным, но не разбили.
– Ну, ты и резкий, лошара! – произнёс гнусавый, возможно, нарочито измененный голос. – Но больше не рыпайся, мозги выбью! Выходите, голубки, в тачиле все равно не отсидитесь!
Ворон прищурился, заслонился левой рукой от слепящего света. Кажется, трое. Что-то держат в руках, похоже, волыны… Он чуть приоткрыл окно.
– Слышь, пацаны, вы попутали. Я – Ворон! – громко сказал он. – Свет убери!
– Чё? – хрипло спросил гнусавый. – Своей вороной командуй! Ну-ка, пусть открывает клювик!
Кто-то безуспешно дергал дверь Марины и матерился тонким голосом.
