Серый цвет вызывал у Мэри неодолимое отвращение, во рту постоянно стоял мерзкий привкус пепла. Ночью она закрывала глаза и представляла, как идет по Стрэнду в своей самой алой стеганой юбке. Просыпаясь утром, она касалась своего ненакрашенного лица, и кожа казалась ей сухой и жесткой, словно старая бумага.
Тем не менее Мэри понимала, что должна благодарить судьбу. Мясо и зелень в девять и в час каждый день; никаких пряностей, потому что «пряная пища может возбудить женскую сущность», как сухо пояснила смотрительница, но все же это была полноценная еда, и к тому же бесплатная. Обитательницы Магдалины должны были читать молитвы до и после вкушения пищи, но к этому Мэри привыкла еще в школе. При желании она могла бы пересказать наизусть весь молитвослов. Чай был не настоящий, вместо него давали настой шалфея, но, по крайней мере, напиток был горячим. Когда в самый первый день для Мэри за обедом заполнили целиком тарелку, она подумала, что столько еды полагалось на целую семью Дигот – давным-давно, в подвале на Черинг-Кросс-Роуд.
Первые дни пролетели как в полусне. Мэри ела и спала. Кашель понемногу проходил. Даже ее обветренные губы снова стали мягкими.
Сестра Батлер постоянно напоминала девушкам, что они не должны рассказывать друг другу истории из прежней жизни. Как глупо, думала Мэри, ожидать от шлюхи, что она забудет о своем ремесле, когда живет бок о бок с дюжинами своих товарок. Утром перед завтраком смотрительница обратилась к «кающимся» с речью, и ее глаза горели неподдельным чувством.
– Вам дана великая возможность отбросить прошлое и начать жизнь заново, – сказала она.
В остальном правила были простыми:
Больше всего Мэри не хватало выпивки. После целой недели без единого глотка бренди, которое рождало такое приятное тепло в желудке, она почти решилась на побег. Им давали свежую воду, но это было все равно что пить пустоту. После нее Мэри чувствовала еще большую жажду. Идея состояла в том, чтобы стереть прошлое кающихся грешниц, словно мел с грифельной доски. Заставить их забыть, кто они такие.
Но она пообещала Куколке, что попробует… и с крыши за окном уже свисали сосульки, и зима оказалась именно такой лютой, как предсказывалось. Мэри сворачивалась калачиком под одеялом и думала о других женщинах, тех, кого отказались принять в Святой Магдалине – из-за того, что они были слишком старыми, или слишком больными, или слишком плохо изображали раскаяние. У скольких из них есть крыша над головой в эту ночь? Разумеется, плакать о них она бы не стала.
Что там еще она говорила?
В рабочей комнате вдруг воцарилась полная тишина.
– Я не занимаюсь шитьем, мэм, – повторила Мэри немного громче. И закашлялась, прикрыв рот рукой.
– Ты должна понять, Мэри Сондерс, – ласково сказала смотрительница. – Здесь для тебя нет другого занятия, кроме шитья.
Мэри сложила руки на груди.
– Очень жаль, что тебя не обучили этому самому полезному для женщины ремеслу, – продолжила сестра Батлер. – Но, как говорит наш дорогой преподобный Доддс, никогда не поздно начать.
Мэри бросила на нее быстрый взгляд. Уж не ирония ли это?
– Наши управляющие, – переменила тон смотрительница, – желают, чтобы подопечные приюта Святой Магдалины приобрели привычку к трудолюбию посредством изготовления рубашек и перчаток для людей из высшего сословия, оказавших нам честь своим покровительством.
Мэри кивнула. Ей было нестерпимо скучно.
Сестра Батлер оперлась на стол. У нее были очень белые руки.
– Вам очень повезло, – с искренним чувством сказала она. – Ведь сейчас вы можете впервые в жизни заработать деньги честным трудом.
Мэри почувствовала, как в ее крови закипает гнев. Как будто она не знает, что такое труд! Как легко было бы устроить бунт в этом переполненном курятнике! Она разбила бы пару носов, порвала пару юбок, ее вышибли бы за дверь, и еще до ночи она снова оказалась бы в Крысином замке, рядом с Куколкой.
Но мысль о Куколке в который раз охладила ее голову. Она пообещала остаться в Магдалине, пока не пройдет кашель. Выждав одну бесконечно долгую минуту, Мэри наконец взяла в руки иглу. У нее был очень острый кончик. Эта штука может стать опасным оружием, подумала она.
