И толстяк, как ни странно, покорно отдал билет, принял стопку золотых, побрёл к выходу. Лист тут же подмигнул отирающейся неподалёку девчонке в потрёпанной одежде:
— Хочешь послушать не под дверью? Одно место освободилось.
— Но у меня нет денег…
— Зато у тебя есть настроение. Заходи!
При виде принца и его телохранительницы глаза Листа на мгновение расширились, а зрачки, наоборот, сузились в две щёлки.
— Надеюсь, — улыбнулся Айселит, — нас вы не завернёте, маэстро?
— Нет, — коротко ответил Лист. Сглотнул и повторил. — Нет! Проходите, прошу вас.
Расположившись на одной из невысоких, но широких и мягких скамей, Ниррит шепнула:
— Мне кажется, он тебя узнал.
— Сильно сомневаюсь, — сказал принц. — По-моему, он просто наткнулся на твою защиту, оценил её и испугался.
Ниррит покачала головой. Конечно, она распознала в Листе магический потенциал, но всё равно данное Айселитом объяснение показалось ей излишне простым. Да и её собственное объяснение не удовлетворяло. Маэстро ничуть не походил на тех, кого можно впечатлить пышным титулом или магической властью.
А потом, минут через десять, начался концерт.
Лист играл на каком-то замысловатом струнном инструменте; Паутинка, похожая на девочку-подростка — на свирели. При первых же звуках зал окончательно затих. И в наступившую тишину на мягких лапах переливчатых нот вошло странное волшебство.
Лёгкое, звонкое, невесомо прозрачное.
"Да, эта пара умеет играть", — подумала Ниррит.
А потом Паутинка опустила свирель, и мысли кончились.
Серый плащ, копна волос
Да гитара за плечами.
Ветром унесён вопрос,
Правит мыслями молчанье.
Величайший из певцов
Мне поведал на пороге:
"Пахнет тайной пыль веков,
Только слаще — пыль дороги…"
Позже Ниррит Ночной Свет запишет эту и другие песни. Позже удивится: как же так? Простые слова, неточные рифмы… откуда же взялось чудо?
Может быть, не зря Лист, добровольный привратник, впускал лишь тех, кто способен разделить нужное настроение?
Сонный сбросил я покой,
Позабыл дела, забавы.
Влагой пахнет над рекой,
Палою листвой — в дубраве,
Пеплом — стынущий очаг,
Скошенной травою — в стоге.
Пахнет золото… никак.
Чем же пахнет пыль дороги?
И голос не так уж громок, всего лишь чист. Скажите мне, в чём же дело, маэстро Лист?
Много видел я путей,
Много ездил, брёл и плавал.
Много пел — и без затей
Выпивку бродягам ставил.
Кроме истины одной
Нет иных, и видят боги:
Пахнет хлебом дом родной,
Только слаще — пыль дороги.
И снова, без паузы, живой голос сменило пение свирели.
Музыка журчит в тишине, странным образом не мешая ей, а наоборот — дразня. Выманивая. "Ну, скажи хоть полслова. Будь смелее, малышка!"
Последний, почти слишком резкий аккорд…
Тишина заговорила голосом Листа. Негромкий, раздумчивый речитатив, меняющийся вместе со стихом от строчки к строчке:
Постаревший огонь — это пепел… и свет.
Цену слов знает мистик, сломавший обет.
Быль и небыль, холодное эхо небес.
Мир чудесен — но в мире не сыщешь чудес.
…Только кто-то упрямо встаёт на крыло.
Кто-то, руки в крови, всё же тянет весло.
Кто-то смотрит на звёзды и видит себя.
Кто-то дышит любовью и гаснет — любя.
Неужели тебе не наскучил твой сплин?
Что за радость — поверить, что ты тут один?
По могилам хромает твой пепельный конь,
И ты давишь в себе невечерний огонь…
Отрекись! Убеги! Путы в клочья порви,
Вольным ветром свободу свою улови!
Мир всё тот же? Он давит, он душит? Пускай!
Лист опавший укажет тропу в вечный май.
Свирель сквозь струны. Струны — за свирелью. И на два голоса, сквозь журчащий, шелестящий, дышащий перебор:
Открылась бездна, звёзд полна.
Ночная чаща зашумела.
Улыбка тайно и несмело
Вздох заморозила — до дна.
Уже кружится голова,
Душа торопится в дорогу:
Покинув тело, в выси, к богу,
Забыв неловкие слова.
Миг равен гордой тишине —
Предвечной, первосотворённой.
И небо падает короной,
И расправляет плечи мне…
И так до самого конца, чередуясь, как в гобелене чередуются нити основы и утка: музыка, песни, музыка, стихи. Музыка, музыка, музыка…
Концерт закончился. Лист с Паутинкой, поклонившись, ушли со сцены. Но собравшиеся в зале ещё долго сидели, словно оглушённые, и не сразу начали подниматься со скамей, чтобы разойтись, унося под сердцами искорки тихого чуда.
— Айсе, ты куда?
— Я хочу поговорить с ними.
— Тогда нам сюда.
На стук в двери гостиничного номера откликнулся грубый низкий голос:
— Мы ничего не заказывали!
— Пожалуйста, откройте, — попросил Айселит с вежливой непреклонностью, которую вполне можно было назвать королевской. Никакой угрозы, ни явной, ни скрытой. Просто уверенность, что просьбу удовлетворят. Холодная и незыблемая, как вершина Белого Рога в Седых горах.
— Откройте им, — сказал Лист. Он почти шептал, но стандартные заклятья звукоизоляции не мешали принцу слышать сквозь них… особенно когда рядом стояла Ниррит.
— Ты уверен? — спросил немногим громче обладатель ворчащего баритона.
— Это не просто поклонники. Открой, Донжон.
Номер не представлял собой ничего выдающегося. Нормальный (по меркам Энгасти) трёхкомнатный люкс. А вот находящиеся в нём…
