Усевшись в круг на полу вокруг мерцающего пламени, священники взялись за руки и принялись декламировать молитвы и гимны из «Авесты». Каждый из них пел, не обращая внимания на товарищей, что создавало невообразимый гам, какого я не слышал ни на одной религиозной церемонии. Одновременно священники передавали друг другу маленький белый цветок. Его протягивали обеими руками, и тот, кому предназначался цветок, ладонями обхватывал ладони первого священника. Затем первый убирал руки и, в свою очередь, на мгновение обхватывал ладонями руки второго, завершая ритуал. Время от времени все пять участников церемонии брались за руки и устанавливали связь с «огнем истины» при помощи ритуальной кочерги, которую клал в огонь один из священников; эта связь, по всей видимости, была очень важна для успеха церемонии.
Иногда присутствовавшие на празднике зрители доставали свои потрепанные экземпляры «Авесты» и начинали нерешительно декламировать ту или иную гату, но затем откладывали книгу и вновь вступали в разговор с соседями.
Из всех священных книг зороастризма главной считается «Авеста», однако существуют и другие религиозные тексты. Один из них — это книга «Бундахишн», священный текст на позднеиранском языке пехлеви. В ней содержится уникальный миф о сотворении мира, согласно которому стебель священного ревеня рос до тех пор, пока из него не сформировались два человеческих существа — Машья и Машьяне, прародители расы смертных людей{237}. Они пребывали в состоянии чистоты, пока их не совратил Ангра-Майнью{238} (в других вариантах дэвы{239}). В результате первые люди стали поклоняться ему (или им), а не Ахура Мазде, который в тексте носит имя «Ормазд». Это лишило первых людей первородной чистоты, восстановить которую они или их потомки могут лишь с помощью бога Митры, который ведает спасением души.
Зороастрийцы верят, что первые люди совершили плотский грех — в мыслях, словах и делах, — и поэтому и они, и их потомки навечно запятнали себя. Несмотря на то, что «Бундахишн» датируется периодом, когда предки зороастрийцев начали переселяться из Ирана в Индию, то есть приблизительно IX веком н. э., основой текста считается очень древний, ныне утерянный оригинал «Авесты»{240}.
Миф творения в «Бундахишн» во многих отношениях похож на историю грехопадения человека из Книги Бытия. Примечателен также тот факт, что в некоторых персидских текстах Ангра-Майнью называется «старым змеем, имеющим две ноги»{241}, что соответствует описанию Велиала, Стража с лицом гадюки из «Свидетельства Амрама».
Я не был первым, кто заметил явное сходство между персидским и еврейским рассказом о грехопадении человека. Еще в 1888 году С. Стейнлэнд Уэйк в своей новаторской работе «Культ змей и другие эссе» признавал:
Персидский рассказ о грехопадении и его последствиях настолько точно совпадает с еврейским мифом, если его очистить от метафорического языка, что можно не сомневаться, что мы имеем дело с одной и той же легендой, а метафорический язык может указывать на то, что еврейский миф появился позже персидского [то есть «Бундахишн»]{242}.
Есть все основания полагать, что иудейские представления о грехопадении человека, о змее-искусителе и падении ангелов прямо или косвенно обязаны своим происхождением зороастрийским источникам или их еще более древним предшественникам. Змей в «Бундахишне» — это Ангра-Майнью, который, таким образом, является метафорическим олицетворением дэвов (или падших ахуров), сбивших человечество с пути истинного во времена грехопадения. Аналогичным образом змей-искуситель служит олицетворением Велиала, Семьязы или Азазеля, как называли вождя Стражей в текстах, приписываемых Еноху, и в «Рукописях Мертвого моря».
Меня взволновала мысль о том, что пророк Мани в третьем веке христианской эры извлек из забвения «Книгу Еноха» и другие, менее известные тексты, связанные с именем этого патриарха, а затем распространил их в пределах возродившейся империи персов как в переводах, так и в составе собственных учений. Идеи Мани добрались до Центральной Азии, родины его предшественника Заратустры. Если легенды о Стражах появились в древнем Иране, то Мани вернул их на родину — через семьсот лет после того, как они были принесены в Иудею вернувшимися из вавилонского плена евреями. Мог ли Мани знать о персидском происхождении этих легенд? Может быть, именно поэтому он считал их истиной? Но в таком случае почему сам Мани и его последователи манихейцы подвергались таким жестоким репрессиям со стороны фанатиков-зороастрийцев, которые подвергли публичному поруганию тело пророка после его гибели в Джунд-и-Шаггуре неподалеку от Сузы на юго-западе Персии в 277 г. н. э.?
