не испытывал. Еще рассказывал о том, как после
пересказа в бараке соседям по нарам романа Досто-
евского «Преступление и наказание» неожиданно
перевели его с «повала» на более легкую работу —
маркировку бревен, а затем, когда в лютые морозы
он совсем «доходил» и, обмороженный, истощен-
ный, попал в санчасть, доктор почему-то оставил его
у себя санитаром. Не дал помереть.
Блуждая в лабиринте пережитого, еще не раз
буду я говорить об отце, а к видениям этой главки в
качестве мажорного аккорда хочу добавить курьез-
ный эпизод из своего омраченного разлукой с отцом
детства.
В нашей извилистой, какой-то многоярусной и
многоступенчатой коммунальной квартире на Ма-
лой Подьяческой, похожей на цепочку труднопро-
ходимых горных пещер, проживала ничья бабушка,
спавшая в проходном коридоре на сундуке под порт-
ретом наркома Ежова. На другой день после того,
как пришли за моим отцом, молчаливая эта бабуш-
ка, беззубая, с гофрированными, морщинистыми гу-
бами, с ввалившимся, словно зашитым ртом, угощая
меня хлебной тюрей с луком, которую замешивала в
огромной фаянсовой кружке, почерневшей по краям
от былых «замесов», неожиданно открыла рот и,
гладя меня по голове, сообщила, жутко при этом
улыбаясь:
2 - 2868
— Сынок, а батьку твово эвон кто заристовал, —
и ткнула вверх и одновременно себе за спину крюч-
коватым костяным пальцем.
— Кто, бабушка У ля?
— А энтот с ромбами, на патрете который. В яжо-
вых рукавицах.
В коридоре горела тусклая пятнадцатисвечовая
лампочка. Портрет едва просматривался. Но все ж
таки я определил, что никаких рукавиц, тем более
ежовых, колючих, на дяденьке не было. А затем ре-
шил, что для них просто не хватило места на «патре-
те», не влезли в раму.
К тому времени я уже хорошо стрелял бумажны-
ми пульками-птичками с двух пальцев, промеж ко-
торых натянута резинка из трусов. Помню, как с за-
миранием сердца подкрадывался я к портрету и, вы-
брав момент, когда бабушка У ля, занятая тюрей,
отворачивалась, недолго прицеливался, быстренько
стрелял в портрет и стремительно убегал прочь. Но
бумажные пульки, как догадался я вскоре, не при-
чиняли портрету вреда, отскакивая от него.
...Вскоре по исчезновении отца я выкрал в кори-
доре на вешалке из постороннего, «общественного»
кармана несколько «беломорин» и, запершись в
уборной, попробовал курить. Из дымящегося туале-
та меня извлекали всей квартирой. Мать тогда впе-
рвые, и одновременно в последний раз, применила
ко мне «ремешковое воздействие».
Затем из чувства протеста стал сбрасывать в ко-
лодец двора различные мелкие вещи. И однажды
угодил сырым куриным яйцом в незнакомого чело-
века в шляпе, который по каким-то признакам сумел
определить квартиру и даже окно, из которого вы-
пало яйцо. И меня пытались уличить в содеянном, а
я заупрямился, уйдя, как говорили профессиональ-
ные уголовники, в несознанку. И в дальнейшем не
раз нападало на меня сие паралитическое упрямст-
во, когда я держался своей версии, стоял на своем, и
тут уж хоть к стенке ставь — по принципу схватыва-
ния бетона: чем дольше уговаривают, тем тверже
мое упрямство.
Отца увели, и я знаю, что он держался на допро-
сах в доме на Шпалерной молодцом. Его просили и
заставляли признаться в том, чего он не совершал.
Он поначалу даже заупрямился, вроде меня, и тогда
его ударили по голове какой-то огромной книгой,
произведением полиграфического искусства, но вряд
ли это была Библия, скорей всего — какой-нибудь
справочник, или словарь, или свод политических
речей, а может, и вовсе «Капитал» К. Маркса. От
страшного удара по голове у отца выскочил глаз из
глазницы, искусственный, вставной, но этого было
достаточно, чтобы допрос на тот день прекратился.
По-разному действуют на людей всевозможные не-
предсказуемые эффекты. На нервного следователя
выпадение «глаза» подействовало отрезвляюще,
если не удручающе. Во всяком случае, принадлеж-
ность отца к партии меньшевиков больше ему не
вменялась, и в дальнейшем его повели по другому
пункту, обвиняя в элементарной антисоветской про-
паганде и агитации — ст. 58, п. 10.
Неоднократно упрашивал я отца повспоминать о
том времени на бумаге — в виде кратких записок-за-
меток или хотя бы писем; отец неопределенно ки-
вал, заинтересованно хмыкал, но заниматься сочи-
нительством не спешил: сказывалась застарелая бо-
язнь «репрессантов» к разного рода дневникам и
записным книжкам, подчас служившим в тридцатые
годы не столько литературными принадлежностями,
сколько — вещественными доказательствами.
Довольствуясь устными рассказами отца, я, ко-
нечно же, приведу ниже эпизод — другой из его
«политической» эпопеи. Но вот что в связи с этим
беспокоит меня. Все наши теперешние мужествен-
ные откровения, решительные и смелые шаги в пе-
чати почему-то стремительно и благополучно уста-
ревают, требуя не просто Правды, но... сенсаций.
А стало быть, раскрепощение общественной мысли
идет на каких-то иных, более внушительных скорос-
тях, нежели скорость «приподнятия завесы» над
ранее недозволенным. Не успели рассказать правду
о Сталине, замерев, как перед прыжком без пара-
шюта, а... тема уже «навязла» и не таит в себе ниче-
го не только пророческого, но и сенсационного,
