во лирического труда может ли оставаться беско-
рыстным, независимым? И ответ, забредший тогда
же в душу: может, если этот труд исповедует любовь
к ближнему, к красоте мира, исповедует, а не зави-
сит от него, тем более — от ближнего или от себя лю-
бимого и т. д.
Спрашивается, а как же тогда обходиться с иску-
шением славой, с ее, наконец, жаждой? А также с
денежным соблазном, который не то чтобы мерещит-
ся, но официально предлагается государством-изда-
телем в обмен на ваши «животрепещущие» открове-
ния? Ведь именно эти «болотные огоньки» (слава,
деньги, успех) сопутствуют профессиональному
поэту, погруженному в «таинство».
Для прояснения мысли (проблемы) стоит огля-
нуться на предшественников. Кого из них можно на-
звать бескорыстным, освобожденным? Федора Тют-
чева, о стихах которого заботились другие, скажем,
Тургенев? (Первая книга Тютчева с тургеневским
предисловием.) До какой-то степени да, освобож-
ден. И прежде всего — от меркантильных нюансов
(дипломат, поместье в Овстуге), но ведь не от тяжес-
ти самого поэтического дара избавлен! От него-то
как избавишься? Разве что при помощи безумия?
Впечатляющ опыт Велимира Хлебникова, одного
из подлинных подвижников «поэтического братст-
ва». Утверждают, что он крайне небрежно относил-
ся к стихотворческим обязанностям, в том смысле,
что таскал листки с текстами в заплечном мешке,
подкладывал их себе под голову вместо подушки,
раздавал, сорил ими... Короче — посыпал землю
поэзией, как голову пеплом. И, однако же, провоз-
глашал себя председателем Земшара. И вообще на-
верняка знал себе цену. Просто попал в «экстре-
мальные условия» мирового катаклизма, имя кото-
рому — Революция, не наблюдал, а самолично
переживал крушение «устоев», мировую разруху,
распад нравов, вызревание хамства, безбожия, бе-
совщины, философии «мое — мне», ненависти к
смирению.
Подлинно бескорыстного, до самоотречения, до
«сердечной прозрачности» жития в поэзии в челове-
ческом понимании этой проблемы я не представляю.
Нет такого чуда в природе. А что же есть? А есть бес-
корыстие и самоотречение «в той или иной степени».
И регулируют в тебе этот поведенческий коктейль
благородные реактивы, как то: вкус, такт, норма,
мера врожденной и обретенной интеллигентности, с
непременной оглядкой на недремлющее око совести.
Другое дело, что в нынешнем «поэтическом воз-
духе» наметилась тенденция перевеса прагматичес-
кого угарного газа над всяческими лирическими
эфемерными наивностями и восторженностями.
Теперь многие в погоне за славой ставят прежде
всего на скандал. Культ скандала возник не сейчас и
не с «желтой кофтой» Маяковского (Есенин тоже
откровенно величал себя скандалистом), а где-то,
скажем, со времен наскальной живописи, когда пе-
щерного художника вместо изображения тривиаль-
ных охотничьих сцен потянуло на изображение
неких экстравагантностей, шокировавших устояв-
шуюся к тому времени мораль. И, глядишь, о ху-
дожнике заговорили... В том числе и... дубинками
по его горбу. А в итоге — вкушение славы всегда в
какой-то мере — осознанный мазохизм, доброволь-
ное самоистязание.
Надо бы назвать современных скандалистов от
литературы поименно, но ведь они небось только
этого и ждут. Страдающие комплексом Герострата в
искусствах любят потоптаться и наследить, скажем,
на белоснежном имени Пушкина, совершая с ним
этакие злодейские прогулки по страницам печати,
или выступают на стотысячной аудитории разодеты-
ми заморскими петушками, попутно употребляя в
своих лирических стихотворениях выражения из
уголовного обихода, свергают «авторитеты», чтобы
с судорожной поспешностью занять их пьедесталы,
мажут дегтем раскрепощенного хамства националь-
ные святыни, короче говоря, ведут себя суетливо,
даже болезненно, на манер бесноватых. Так что и
осуждать их вроде бы грех. И дело не только в «би-
сере», которым не стоит одаривать всех подряд, но и
в эффекте стаи: общаясь с волками, начинаешь не-
вольно подвывать им.
Но главное, видите ли, никого не хочется оби-
жать. Из соседей по веку. И — обнажать. Как на боль-
шой дороге. Современный литпроцесс — это тоже,
видите ли, река, поток. Но ведь современная река
больна. Мутны ее воды и ядовиты. И подтверждени-
ем тому эти строчки, не лишенные дьявольского сар-
казма.
Вчера, побывав у своего отца и прочитав ему де-
сяток страниц, завершающих эту книгу, я несказан-
но был поражен тем, как воспринял он мои сумбур-
ные размышления. О, девяностолетний старец не
стал копошиться в словесных частностях, он ударил
меня под дых и едва не свалил. Как медленно заки-
пал я, наливаясь испарениями гордыни... И все ж таки
устоял, утихомирил ретивое, загнал его в угол, в тот
самый, темный, подвальный угол «нутра натуры».
— Знаешь! — кричал отец. — Знаешь, чего у те-
бя нет?! В сочинении твоем литературном?! Любви!
Любви не слышно... Тепла ее милосердного! Накру-
чено, наверчено, а любви не слыхать! Все слова да
слова, Бог да Бог! А ты вот сам не будь плох! Для
людей Бог — это Любовь!
Отец кричал минут пятнадцать. Мне показалось,
что с ним случилась истерика. И когда он внезапно
затих, озираясь и виновато обхватывая голову ладо-
нями, понял я, что это он — тоже от... любви. Ко мне,
