что ли? Видите ли, я — член партии большевиков, а
стало быть, неверующий. Ни в бога, ни в дьявола.
— А в свою партию? Разве не верите? Человек
жив, покуда во что-нибудь верит. Хотя бы в... завт-
рашний день! В то, что он наступит.
— Если партия мне почему-то не верит... — на-
чал было Безгрешнов, но в голосе его что-то надло-
милось, Василий Михайлович надолго замолчал.
Потом читали «Преступление и наказание». В
перерыве опять рассуждали о гордыне и покаянии,
о возмездии и милосердии.
— А я не совершал преступления, в котором ме-
ня обвиняют, — как бы случайно, между прочим про-
бормотал себе под нос Безгрешнов. — Не совершал,
однако... наказан. Разве это по-божески? Это... это
по-дьявольски!
На что отец согласно кивнул бывшему замнарко-
му, предложив то ли в шутку, то ли всерьез:
— Хотите, Василий Михайлович, обучу вас вол-
шебному слову? Ни один следователь после этого не
справится с вами. Не заставит подписать неправду.
Ни один бес не боднет, копытом не лягнет.
— Подписать — значит получить «высшую меру».
Я и так уже год держусь. Но силы не беспредельны...
— Потому-то я и хочу вам помочь.
— Вы что, серьезно?
— Повторяйте за мной: «Отче наш, иже еси на
небесах... да святится имя Твое...»
Безгрешнов укоризненно рассматривал человека,
читающего наизусть какую-то старушечью абрака-
дабру, слышанную им в детстве и прочно забытую.
Затем, отвернувшись от отца, размеренно зашагал
по камере — взад-вперед, туда-обратно.
— Хотите, растолкую вам смысл этой бессмерт-
ной «белиберды», которую повторяет половина че-
ловечества? И повторяет чаще в минуты скорби,
смертного ужаса, реже — в состоянии радости, из
неосознанной благодарности. И почти никогда — в
остальное время, то есть — в серые будни повсе-
дневности.
Отец толковал, как мог, импровизировал, прони-
кая в слова молитвы, просвещая не столько Без-
грешнова, сколько себя, так как прежде почти не за-
думывался над торжественно-архаичным звучанием
молитвы. Потом уже, по прошествии дней, они пели
эту молитву на два голоса, и надзиратель предуп-
реждал их неоднократно, грозя карцером и некото-
рыми другими неприятностями, которые могли воз-
никнуть в тюремной обстановке. Но они продолжали
читать и тихо петь, потому что знали: сама тюрьма и
есть для них высшая неприятность и что бы к ней те-
перь ни добавили — тюрьма останется тюрьмой, как
жизнь — жизнью, а смерть — смертью.
Через какое-то время Безгрешнова увели на оче-
редной допрос к следователю. Пение бывшим зам-
наркома «реакционных словосочетаний» походило
один к одному на сумасшествие, по крайней мере —
на частичное помешательство, и, конечно же, не
производило впечатления духовного преображения
бывшего атеиста. Особливо — на молчаливых, ко
всему привыкших надзирателей. Дескать, чего только
не случается с хлипкими интеллигентами на нерв-
ной почве. Каких только фокусов не выкидывают,
окаянные. Их и сажают-то наверняка потому, как
неизвестно, что от них ждать. Самое страшное для
государства — неожиданные люди.
А ведь и впрямь, согласитесь — фантастическое
зрелище: заместитель Кагановича распевает «Отче
наш»! Даже с высоты нынешних, покаянно-рефор-
маторских времен — впечатляет. Но факт остается
фактом, живым историческим оттенком постижения
человечеством путей к Истине. Поступком одной не
окаменевшей души, запечатленным в другой живой
душе — в сознании моего отца.
Со слов самого Безгрешнова, однако не без учас-
тия собственного воображения, отец рисует тогдаш-
нюю сцену в кабинете следователя как весьма знаме-
нательную, подвижнической окраски.
Видимо, Безгрешнов вошел в кабинет с несколь-
ко иным, нежели всегда, выражением лица, что не
укрылось от внимательного, из-под ладони взгляда
хозяина кабинета.
— Что это с вами, Василий Михайлович? Никак...
решились?! Ну и правильно. Стоило мучить друг
друга столько времени. Присаживайтесь. Слушаю
вас, Василий Михайлович. Такая улыбка у вас се-
годня хорошая... Предвещающая. Что вы там шеп-
чете? Говорите громче. Или вот бумага, перо — из-
лагайте.
Неожиданно Безгрешнов поднялся со стула, и
оказалось, что он высокий, осанистый — видный,
одним словом. Дряблые складки на похудевшем, не-
когда полном, дородном его лице расправились.
В движениях проснулась военная выправка бывше-
го комиссара полка.
— Дело в том, что я вас теперь не боюсь, — от-
четливо произнес Безгрешнов.
— Не понимаю... — опешил чиновник.
— И вот еще что: я не из тех, кто часто меняет
свои убеждения. И если уж проникло что... в серд-
це — колом не выбьешь!
— Никто и не собирается... колом. Что, собст-
венно, произошло?
— А то, что я теперь знаю: моя жизнь, а стало
быть, и смерть не от вас зависит! Не вы мне ее дали,
не вам и распоряжаться ею!
В задачу автора этих «Записок» не входит по-
дробное описание тюремно-лагерных мытарств отца
или своих собственных, пусть не таких продолжи-
тельных и объемных, какими были они у родителя,
но — также весьма впечатляющих. Придется обой-
тись без тщательного изображения всех этих нар,
параш, вышек, попок, паек, этапов, бараков и про-
чих аксессуаров уголовного быта блатняжек или
интеллектуальной атмосферы политкаторжан сере-
дины двадцатого века. Деталь хороша своей внезап-
