Вашку отказался от выступлений в Палате, приберегая себя для тех случаев, когда родина властно потребует красноречия от своих Брутов. Он имел в виду того первого Брута, который молчал, пока не была оскорблена честь Лукреции.{324} Более того, депутат от Браги был уже настолько заражен миазмами кафе Марраре, что не верил в существование Лукреций.
Он был по-настоящему испорчен — скажем это с энергической краткостью Тацита, повествующего об ужасающих исторических эпизодах. Вашку Перейра Маррамаке был непоправимо погублен дружбой с некоторыми «львами», которые с удовольствием встряхивали своими гривами, умащенными слезами женщин, пролитыми на диванах Итальянской гостиницы. Граф Тайпа (кузен Вашку по линии Маррамаке), Мануэл Браун, Жозе Важ де Карвалью, дон Франсишку Белаш, Жозе Эштеван и многие другие, которые еще продолжают жить, искупая свое прошлое, были его ближайшими друзьями. Среди них появлялся и Алмейда Гаррет,{325} который золотил край бокала, из коего эти люди пили свою отраву, растворенную в атмосфере их бесед, вознаграждавших их за пресыщенность в наслаждениях, и с саркастической и утонченной
Вашку был поражен подвигами этих мужей, взглянул на себя со стороны и счел ничтожными свои деревенские любовные шалости с никому не ведомой дочерью аптекаря. У него не было свершений, о которых он мог бы рассказать, когда его спрашивали о случаях из его жизни, и он вынужден был изобретать их, чтобы не быть смешным и не внушить подозрения, что он попал в парламент прямо из семинарии брата Каэтану Брандана.{328} И тогда он повествовал о похищениях и изменах, делая супругов героями гротескных трагических сцен, и карикатурно описывал несчастья, дабы не сбиться с тона своих друзей. Он притворялся подлецом — ничего трусливее и порочнее такого поведения не может породить салонная низость.
В короткое время он встал вровень со своими наставниками. Однако я бы не стал говорить, что Вашку через замочную скважину изливал бесчестье в лона семей. Они и так были полны им. Среди людей такого рода он проходил незамеченным, как ручей, незаметно вливающийся в берега Мертвого моря, которое скрывает сокровища Содома. Некоторые семейства при виде гостя, еще не до конца расчесавшего свою шерсть дикаря из Минью, даже считали, что возрождаются. В оружейной коллекции своих любовных побед Вашку хранил короны баронесс и графинь. Но Кунья Сотомайор говорил ему, что эти трофеи выглядят купленными на блошином рынке или похищенными из кабинета древностей аббата Каштру,{329} храни его Господь.
Все было не так. От пристальных взоров своих друзей депутат скрывал белую перчатку и медальон с портретом. Эти два предмета были освящены непорочной любовью, страстью, которая пробудила две чистых струны в сердце Вашку. Любимая им девушка была знатна, красива, незапятнанна в своей репутации и бедна. Ее отец, граф, был представителем рода, который носил этот титул уже в царствование дона Мануэла, а братья — двумя фадистами, двумя лучшими навахами{330} переулка Благочестивых и его окрестностей. Они несли караул на чердаке у Северы и подражали графу Вимьозу{331} в его шутовском стремлении «произвести большой шум». Их сжигала страстная надежда стать возницами. Знаменитый загонщик Жозе-Мулат ужинал вместе с ними в «Пенине» или в «Алом жилете» в те воскресенья, когда бывала тоурада.{332} Они обнимали его, осыпали поцелуями, изучали его хмельные гримасы и так старательно копировали его развалистую походку, что даже в обычном состоянии казались пьяными.
Граф медленно шел к своей могиле, подавленный гнусными выходками сыновей. Дочь была опорой в осеннюю пору его жизни. Именно ее Вашку увидел в Страстную Пятницу в капелле ее родственника, графа Редонду. В то время и в ту Страстную Неделю эта капелла стала местом единения самых высокородных семейств, не признававших верховной власти доны Марии II.{333} Вашку Перейра Маррамаке — представитель владетельных дворян и родовой знати Ланьозу — также имел здесь сородичей. Встречи с ними волновали его фамильные чувства и подчиняли магнетическому влиянию мигелизма.
