В следующий раз он дал уложить себя на ринге чернокожему Джольмо Бантули. Это один из тех парней, что выходят бороться за идею. В течение шести раундов Эдди протанцевал с этим негром, нанося несильные удары левой и спокойно работая правой. Судьи чуть было не уснули, глядя на их бесконечный танец. Эдди тогда еще подумал: «И почему я раньше так не делал. Ведь деньги зарабатываются так просто…» Он трижды левой ударил негра по широкому носу, провел крюк правой ему по челюсти и нанес три удара по желудку. Однако Джольмо Бантули не только выстоял, но и ответил одним-единственным сногсшибательным ударом правой, после чего Эдди чуть было не простился с белым светом. Действительно, он тогда чуть не отдал концы прямо на ринге. Челюсть оказалась переломанной в пяти местах, да к тому же еще и вывихнута под правым ухом. Кроме того, упав на ринге, он ушиб голову и заработал черепно-мозговую травму… Девять недель Эдди пролежал в госпитале, глотая через трубку супчик и детское пюре. Времени у него было достаточно, чтобы обо всем хорошенько подумать. Плодом этих раздумий стало твердое решение расстаться с боксом. Ему отнюдь не хотелось снова видеть перед собой аборигенов из Омахи или негров с труднопроизносимыми фамилиями из Кении. Хотелось заняться делом спокойным, но денежным.
В ту пору — а это было начато пятидесятых, сразу после войны в Корее, — поединки боксеров в восточной части Соединенных Штатов полностью контролировались мафией. Победы, поражения — все было организовано, и только редкие встречи проходили без мошенничества. Телевизионщики особенно радовались, если бой продолжали пять раундов.
Кончилось тем, что представитель мафии загремел за решетку. Он утратил чувство меры и вошел в слишком тесный сговор с телевизионщиками: чуть ли не каждый бой имел предрешенный финал.
Эдди «Чемпа» все это уже нисколько не интересовало. Он набрался сил, располнел и вскоре достиг категории тяжеловеса. Он смотрелся просто бесподобно, когда орудовал длинным металлическим прутом над башкой какого-нибудь работяги-забастовщика. Теперь Эдди толком уже и не помнил, как все произошло. Однажды он слишком увлекся и явно перестарался, не подрассчитав мощи своего удара в новой весовой категории. Таким образом, нью-йоркская мафия лишилась одного из своих клиентов, зато приобрела еще одного убийцу. Инцидент разбирался в кругу «Коммиссионе». Эдди готовился к самому худшему. Но фортуна улыбнулась ему. Его шалость простили, дали деньги, паспорт, отправили в командировку и сказали:
— Возвращайся на родину и собери армию. Подбирай людей, делай из них настоящих бойцов и передавай Дону Кафу, а уж он-то знает, что с ними делать дальше…
О таком повороте Эдди даже не мечтал! Ситуация больше напоминала сказку, чем реальность. Сотни ребят стучались к нему в дверь, умоляли принять их. Он мог позволить себе все, о чем можно только мечтать: дорогие подарки, великолепные напитки, прекрасные женщины… В квартире стояла роскошная кровать размером с половину теннисного корта, но воспользоваться ею все не хватало времени: на учете была каждая минута. Изо дня в день Эдди встречался в людьми, проверял их, тренировал, обучал ремеслу. Кроме того, приходилось выполнять и обязанности начальника охраны. Хорошо еще, что обеспечение наружной охраны не входило в его компетенцию. Этим неблагодарным делом занимался один тип вместе с бригадой итальянцев, которым было отказано в разрешении на эмиграцию в Соединенные Штаты.
Отведав столь «легкой» жизни в сицилийском провинциальном городке Агридженте, Эдди «Чемп» потерял двадцать килограммов веса и теперь буквально утопал в своих шикарных нью-йоркских костюмах. Он стал стройным, подтянутым и здоровым, как бык. О женщинах Эдди мог только мечтать, да и то не более двух-трех минут, проснувшись ранним утром. Затем, словно разъяренная оса, над его изголовьем начинал зудеть звонок. Его вызывал Дон Кафу…
Эдди вскочил со своей кровати-полигона и нажал на кнопку переговорного устройства:
— Да, босс. Слушаю вас!
— Немедленно зайди ко мне!
— Хорошо босс, только умоюсь и побреюсь.
Старик прилично говорил по-английски. Давным-давно его депортировали из Соединенных Штатов. Всякий раз, когда душевное равновесие покидало его, он переходил на свой родной язык, и тогда Кампанаро с трудом разбирал ругательства и проклятия на омерто — диалекте, пользоваться которым позволялось только мафиози.
Кампанаро отошел от кровати, закурил сигарету и закашлялся. Он наполнил теплой водой большой таз, покрытый эмалью ядовито-яркого цвета, бросил туда рукавицу для обтирания и достал из-под кровати не менее живописный ночной горшок.
«У старика, надо полагать, море денег, — рассуждал Кампанаро. — Ведь мои бойцы, которых на время предоставляют Фрэнку Анджелетти, приносят ему тысячу долларов в день. Очевидно, ребята занимаются серьезными делами, раз за них отваливают такие суммы…
Сицилия. Родина. Деньги. Уважение. Страх… Если я хочу помочиться, то что я сделаю? Вытащу из-под кровати горшок. Или же пойду на природу. Черт, хуже, чем в Корее!»
