Боль была красного цвета. Она пульсировала под веками. Он не мог открыть глаза, но всё равно видел пол и часть стены, хотя в комнате не было ни света, ни окон, а дверь, уходя, захлопнули его убийцы. Красная боль проникала сквозь веки и немного освещала тёмную комнату.
Он слышал хлюпанье и бульканье. Хлюпанье, как в прохудившемся резиновом сапоге, и бульканье, как в бокале с коктейлем, в который кто-то дует через соломинку. Хлюпанье раздавалось каждый раз, когда он делал вдох, бульканье — на выдохе. Он догадывался, что слышит звук собственного дыхания. Он понимал, что хлюпанье и бульканье скоро прекратятся, и уже не возражал против этого.
Он чувствовал, как пол становится тёплым и липким от крови. Он не мог понять, почему до сих пор не потерял сознание. Каждый раз, когда ему казалось, что больнее уже не может быть, боль усиливалась. Он не мог этого выдержать, ни один человек не смог бы этого выдержать, но у него не было выбора. Когда красная боль начала понемногу темнеть, он решил, что пришло время умирать. Он даже успел этому обрадоваться. Как оказалось, зря.
— Ну, ну, ну, ну! — сказал знакомый голос. — Вот только не надо строить из себя умирающего!
— Я не строю. Я правда умираю, Хозяин, — возразил он.
— Чепуха! Ты видел, какие туфли я ношу?
— Туфли? Я не понимаю… Мне трудно… уловить мысль.
— А ты напрягись! Туфли. Которые ты сто раз видел на мне. Какие они?
— Ваши туфли? Они такие… — Даже умирая, он тщательно подбирал слова. — Потёртые. Я бы сказал, видавшие виды.
— Потёртые? Видавшие виды? — хмыкнул Хозяин. — А я бы сказал, что им давно пора на помойку! Почему я не выбрасываю их, как ты думаешь?
— Я не знаю. Это чей-то подарок? Они вам дороги?
— Нет. Я могу позволить себе миллион пар новых туфель. Но я хожу в этих, заношенных до дыр, потому что… Слушай внимательно! Потому что они ещё могут мне послужить. Ты понимаешь?
— Наверное. Вам виднее, Хозяин.
— Естественно, мне виднее. Кстати, к людям я отношусь точно так же. Никогда не выбрасываю на помойку то, что ещё может принести пользу. Так что, голубчик, прекрати-ка ты ныть и начинай бороться за свою жизнь. Она всё ещё нужна мне.
Голос Хозяина звучал прямо внутри его черепа. Впрочем, к этому умирающий давно привык. Отвечая на вопросы Хозяина, он тоже не раскрывал рта.
— Это невозможно, — возразил он. — Мне мог бы помочь врач, но сейчас уже слишком поздно.
— Не мели чепухи! Только мёртвых нельзя вернуть. Хотя о чём это я? Мёртвых тоже можно. Кончай ныть, я тебе говорю, и займись делом!
— Что я могу? У меня пробито лёгкое. Я залил кровью весь пол. У меня нет ни инструментов, ни образования хирурга, чтобы…
— Если уж на то пошло, у тебя пробито оба лёгких и отстрелен приличный кусок поджелудочной. Две пули прошли навылет, третья застряла в лопатке. И тем не менее я не вижу поводов для уныния. Тебе нужны знания хирурга? Значит, они у тебя будут! Ты же освоил французский за одну секунду, n'est-ce pas?[1] У тебя нет инструментов? Да у тебя есть нож, зажигалка и аптечка! Чего ж тебе ещё? За свою жизнь я распилил сотню человек в дурацких чёрных ящиках, неужели я не соберу из кусков одного-единственного нытика? А сейчас медленно повернись на левый бок. Для начала мы избавимся от застрявшей пули. Я сказал: медленно! Вот так. Не скули. Лучше запоминай. Другого времени у нас уже не будет, а тебе нужно очень много всего запомнить. Прежде всего, когда здесь всё закончится, не выпускай из виду этого молокососа Гарина…
Он делал уколы, пережимал артерии, стерилизовал лезвие на огоньке зажигалки, резал и сшивал. А ещё он слушал и запоминал.
— Ну вот вроде и всё, — некоторое время спустя сказал Хозяин. — Ты всё запомнил.
— Да, Хозя…
— Это не было вопросом. Что-то ты будешь держать в памяти постоянно, что-то вспомнишь, когда придёт время. А сейчас, не обессудь, мне придётся откланяться. Дело в том, что меня уже пришли убивать.
— Как такое может быть?
Собственные мысли казались ему тяжёлыми, а под завязку накачанное обезболивающим тело — деревянным.
— Может, — вздохнул Хозяин. — К сожалению, может. Хотя, ты знаешь, лучше мгновенно умереть от пули, чем месяцами ждать, пока твой мозг сожрёт невидимая онкологическая дрянь, на которую почему-то не действуют твои фокусы.
— Что вы имеете в…
— Не важно. Это уже не важно.
— Вы спасли мне жизнь, Хозяин.
— Не преувеличивай. Я дал её тебе взаймы. Ты вернёшь её мне, когда придёт время. Ну всё, береги себя, ты мне ещё нужен. Власть гармонии наступит неизбежно! Ой, извини, Коршун. Это я уже не тебе…
— Власть гармонии наступит… — промямлил Олег и открыл глаза.
— Что? — Михаил обернулся к нему и положил на колени КПК. Он сидел на мягком пористом полу рядом с лежащим товарищем. Единственное комфортабельное кресло в большом круглом зале занимал труп Коршуна.
— Да ничего. Бред какой-то. — Олег покрутил шеей и сел. — Я ничего не говорил, пока был… там?
— Да нет, только в самом начале крикнул что-то про могильник.
— Могильник?
— Ну да. Это могильник, Миша! Натуральный могильник! — весьма правдоподобно изобразил интонации Гарина Столяров.
