Три дня без передышки стрелки провели в боях. Преследуя противника, потом сами отступая, они исходили сотни верст по раскаленной степи. Не смыкая глаз ни днем ни ночью. Эйланд припомнил дерзкую ночную атаку врага. В лунном свете надвигавшаяся цепь казалась черной змеей. Она извивалась в дикой злобе, изрытая свинец и огонь. Цепи стрелков были редки, рассредоточены.
И все же они отразили атаку. Это стоило нечеловеческих усилий. Эйланду редко приходилось видеть что-либо подобное.
Степь полыхала вспышками огней, блестели штыки, к небу взлетали фонтаны земли. Стрелки стояли насмерть. Казалось, они зубами вгрызлись в эту землю, которую видели впервые, а кое-кто и в последний раз в своей жизни. Ночь пролетела без единой минуты отдыха. А днем противник перебросил с другого участка свежее подкрепление. И опять пришлось принять бой.
А тут новое несчастье. Одежду и обувь разодрали в клочья в первые же дни. Раскаленный песок обжигал босые ноги, колючки, стерня раздирали ноги их в кровь, которая сразу спекалась, и все тело было сплошь покрыто струпьями и ноющими ранами.
В таком вот состоянии находились стрелки, когда их наконец вывели из-под огня в монастырь, чтобы дать передышку. Все ожидали этой передышки как большого и светлого праздника. Каждый мечтал хотя бы на несколько минут закрыть глаза, и еще — сполоснуть свои пыльные раны в днепровских водах. И тут как раз был получен приказ-занять исходные позиции. Пришло сообщение, что бригада на фланге отброшена за Днепр. Многие погибли, утонули. Закрались сомнения, имеет ли смысл и дальше удерживать этот проклятый берег. Усталость была беспредельной. Казалось, в пей, как в глубоком сне, иссякают и тонут последние силы.
И вот в такую минуту один из агитаторов, прибывших с того берега, воскликнул:
— Так и знайте, что, отказываясь идти в наступление и вместо этого требуя хлеба, вы предаете революцию!
Стрелки пришли в ярость. В воздухе замелькали кулаки, агитатора едва не застрелили. Комиссару насилу удалось успокоить стрелков.
Но потом в строю они долго еще кипятились:
— У самого молоко на губах не обсохло, а он учить нас вздумал. Трепло несчастное.
Миронов продолжал свои записи…
Подниматься к окну все труднее. Невероятная усталость и бессилие. Может, пустить себе пулю в лоб? Что за вздор, поручик Миронов? Это же трусость, отступление. Нет, и так слишком долго отступали. От Орла до Перекопа. Довольно! Опять забраться в Крым? Никогда!
К окну уже не полезу. Это стоит ужасных усилий. Силы надо беречь.
В таком случае, что же ты за разведчик? Собираешься дрыхнуть в этом загаженном гнезде, пока красных загонят в Днепр?
А если это случится не скоро? Если красных не потопят в днепровских топях?
Проклятая нога!
Потерян счет дням. Ночи кажутся бесконечными. Хотя бы каплю воды! Но, может, они и Днепр испоганили?
Испоганили всю Россию. Топчет ее русский, латыш, китаец, жид, мадьяр, поляк, башкир…
За монастырским парком слышна перестрелка.
Понемногу нарастает. Может, наши перешли в наступление? Давно не слыхал я радостного стрекота пулеметов.
Ласкают слух эти шумы битвы, залетающие сюда из внешнего мира.
… Это было одно из последних сражений во время тех семи дней, что Эйланд находился на левом берегу.
Цепи залегли совсем близко друг от друга. Белые — в винограднике, стрелки — по ту сторону дороги. Так близко, что, окопавшись, они перестреливались, переругивались:
— Подлец латыш, куда катишь?
— Задать вам перцу, чертям толстозадым!
Белые открыли бешеную пальбу. Стреляли и, не вставая с мест, орали:
— Ур-р-р-р-ра! Ур-р-р-ра! В атаку все же пойти не решились.
— Ну что, сдрейфили? — кричали стрелки.
— А куда торопиться, бардаков на том свете нет, — отзывались белые.
На следующее утро, получив подкрепление, белые широким фронтом перешли в наступление. В соседней дивизии был убит командир. Всю степь заволокло сизым туманом.
И дальше Джек Эйланд прочитал:
Где-то у Днепра кукует кукушка. Может, красных уже прогнали? Не могу подползти к окну.
— Я буду ждать, я знаю, вы придете за мной, мои отважные орлы. Если только останусь жив, я научу вас, как ненавидеть врага. В этой колокольне я до тонкостей познал науку ненависти.
— А если вы найдете мой труп, — может статься, я не дождусь вас, — так знайте, поручик Миронов задохнулся от ненависти.
— Обагрите степь кровью врагов.
— На Украине глубокие колодцы. В них можно скинуть целую роту стрелков.
— Стройте мосты через Днепр из костей красных.
— Вы еще не пришли?
— Значит, вы их не прогнали за Днепр?
— И все же я буду ждать вас!
— Мое последнее желание: увезите меня за Днепр в мой тенистый парк. Там фамильное кладбище Мироновых. Похороните меня на том кладбище. Пусть растет, благоухает сирень над моей могилой. Поручик Миронов это заслужил.
Поручик Миронов простым солдатом дрался под Кромами в составе офицерской дивизии Дроздова. Под Харьковом он командовал батальоном, истребившим вражескую роту до последнего солдата. В апреле Миронов был на валу под Перекопом, и на эту колокольню он взобрался для того, чтобы указать вам путь к Днепру…
Хочу увидеть степь.
