- А. Этот, - Сая снисходительно улыбнулась. - Скука. Он и правда недурен наружностью, и я слышала, что лондонские модницы без ума от этого щёголя, но он смешон. Когда он высокопарно произнёс мне какую-то сложную речь на ломаном французском, я не выдержала и рассмеялась.
- Поразительно учтиво и тактично с твоей стороны, - процедил я, чем вызвал у нее смех.
- Ты бы видел его лицо, когда я сказала ему нет. Мне никто не нужен, кроме Джоуля и тебя, - пожала плечами она. - Хвала небесам, по этой земле ходит сравнительно интересная личность, с которой мое существование вполне выносимо. Я о тебе.
- Можно подумать, у тебя могли бы быть еще кандидатуры. Я страшно польщен, - пробормотал я меланхолично без тени эмоций. А у самого дрожали руки. Теплый ветер казался ледяным.
Нужно говорить прямо, вне полуоттенков, намеков она не понимает.
- Сая, я люблю тебя, - ровно пробормотал я, останавливаясь.
Она тоже остановилась, повернулась ко мне удивленно, пожала плечами:
- И я тебя люблю.
"Да, я проходил это уже пару раз в детстве", - мрачно подумал я.
Вместо того, чтобы сказать еще что-то я взял ее за руку и привлек к себе за талию. Сая смотрела на меня сердито и растерянно, намереваясь поинтересоваться, что это я делаю. Произнес раздельно, прижимая ее к себе:
- Я влюблен в тебя. Мечтаю о тебе. Я не друг, не ребенок, не брат, посмотри же внимательно...
Она резко вырвалась, коготками царапнув по рукам. Ее темные глаза смотрели на меня с холодной насмешкой:
- И ты туда же?
Я молчал.
- Хаджи, это верно, что ты не ребенок, но и совершенно очевидно, что ты бредишь. То, что ты испытывешь, вероятнее всего, лихорадка и скоро пройдет. Ну, не знаю, - она задумалась. - Ты можешь, например, наведаться в город, чуть-чуть погулять с местными красавицами, выпить, и все образумится.
- Ты очаровательна, - медленно пробормотал я, не глядя на нее.
- Что? - опешила она.
- Не забивай себе голову. Ты права. Это лишь лихорадка. Рад, что ты оказалась столь трезва рассудком.
"Она забавна и почти умилительна в своей слепой жестокости, - так я думал. - Как ребнок. Как стихия. Или проклятие. Она не сказала "нет", она выжгла его внутри меня раз и навсегда".
Если вы думаете, что с той поры я попытался разлюбить ее, это ошибка. Я и не помышлял о подобном. Вообще говоря, я не удивился манере ее ответа. Это предсказуемо. Причем, если указать ей на жестокость, она округлит глаза, простодушно удивится и даже, может быть, расстроится. Если настроение будет. У меня не было ни малейшего заблуждения относительно того, какая она. Я любил, ничего не ожидая взамен. Я любил не принцессу, а чудовище. Почему бы и нет, если сердце у него, в целом, доброе и благородное? На то она и чудовище, чтобы не быть человечной и ничего здесь не попишешь.
Мы продолжили прогулку, и нам даже удалось довольно легко вернуть беседу на прежнее русло так, что скоро от неловкого момента ничего не осталось. Я сохранял невозмутимость достаточно виртуозно, она не заметила, как мне хочется кричать. Кричать и смеяться над собой. Быть может, так и сходят с ума.
Теперь следует сказать главное. Причина, по которой Сая не покидает своего роскошного узилища - неспособность ее организма взрослеть.
Я вырос, стал выше, сильнее и выглядел чуть старше, а она не изменилась нисколько. Слуги, Джоуль и редкие гости обходили данный факт вниманием, но я видел, как на нее смотрели - со страхом, благоговением. Сая не замечала этого, она относилась к своему бессмертию, как к чему-то нормальному. Никогда я не касался этой темы, потому что негласно она словно была... табу.
Помимо прочего, я виртуозно выучился играть на виолончели. Вообще-то, я исполнял мелодии теперь вдохновеннее и более умело, чем моя учительница. Я превосходил ее уже в истории, математике, верховой езде и не уступал в фехтовании шпагой, а управлялся с кинжалом куда ловчее ее. Соревноваться со мной было ее любимым занятием, но она ненавидела проигрывать и всерьез обижалась, когда понимала, что в чем-то уступает мне. Впрочем, более всего она злилась, если догадывалась, что я поддаюсь ей. Но я слишком уважал ее, чтобы поддаваться часто.
Заговорить про аномальное бессмертие Саи однажды пришлось.
Вечером в музыкальном кабинете мы с ней болтали о поэзии, пока я играл для нее. Она слушала мою виолончель, прикрыв глаза и кружась по комнате.
- Хаджи, - говорила она с улыбкой, беря мои ладони в свои руки, - твоя игра - бальзам для моего сердца. И ты напоминаешь мне этой задушевностью... одного человека. Лишь одна девушка до сих пор могла столь глубоко растрогать меня. Когда я слушаю твою виолончель, мне кажется, я начинаю жить.
Словом, я играл ей часто и перед сном. Но в этот вечер Сая была чем-то недовольна. Слушала меня, сдвинув брови в недоумении. Когда я великолепно исполнил пассакалью Генделя, она со звоном поставила на столик фарфоровую чашку с горячим шоколадом, что-то стерла с уголка глаза, сердито прошелестела подолом платья, отошла от меня к окну и отвернулась, обнимая себя за плечи.
Я отложил в сторону инструмент и подошел к ней:
