Если Крэйвел не покидал храма, в том числе, и чтобы не стать жертвой навязчивого внимания горожан, некоторые из которых узнавали его из числа прочих рыцарей, то Лирэя никто не узнавал, а его фамилия мало кому что-либо говорила. Порой, представляясь кому-то, он с усмешкой наблюдал, как человек мучительно вспоминает, что это за незнакомая фамилия такая — Давильнис. Уж не притворяется ли этот странный рыцарь паладином? Мошенники такие аферы порой проворачивали, злоупотребляя доверительным отношением к членам ордена и выбивая себе бесплатные припасы, скидки, льготы и услуги.
Паразитировали на светлой репутации ордена не только мошенники, но и бабники, охмурявшие наивных девиц россказнями о своих подвигах и не упоминая, что стянули доспехи и эмблему у какого-нибудь умершего в глуши паладина. Но такой обман чаще работал где-то в провинции, где людей не трудно было впечатлить просто опрятным внешним видом, характерным для паладинов. Джессвела, к его великому удивлению, зачастую принимали именно за такого обманщика из-за того, что он имел довольно простецкую наружность и частенько пренебрегал уходом за собой.
Магическая чистка поддерживала в чистоте, тело, зубы, волосы, одежду. Но были детали, за которыми паладину все равно приходилось следить самостоятельно: ногти, стрижка, бритье. Жрецам даже удалось адаптировать заклинание чистки таким образом, чтобы оно могло избавить рыцаря от необходимости расплетать колтуны на голове, но вот длина растительности поддавалась контролю только с помощью ножниц и бритвы. Лирэй особенно негодовал по этому поводу, ему приходилось бриться каждый день, иначе он очень быстро зарастал. Он весьма завидовал в этом плане Крэйвелу, в его роду у мужчин была очень хилая борода, а порой отсутствовала вовсе. Джессвел слегка зарастал, но не беспокоился по этому поводу, не понимая, почему аристократы так одержимы гладко выбритым лицом. У его отца была роскошная густая борода, и он знал, что, став чуть старше, будет щеголять такой же. Ну а пока он просто откровенно ленился сбривать неровную поросль у себя на подбородке.
Хьола хоть и была воспитана в лучших аристократических традициях, все равно не могла соревноваться в лоске ни со столичными красотками, ни со светскими дамами, ни с рыцаршами. Столичные паладины вообще казались каким-то отдельным ответвлением ордена. Они практически сияли абсолютной красотой, чистотой и величием. Словно в храме их обучали не боевому искусству, а исключительно поддержанию красоты, этикету и красноречию.
Троица друзей на ряду с другими паладинами, являвшимися лишь гостями города, на фоне столичных паладинов выглядели заморышами, обладавшими речью и повадками сапожника. Монастырь близ Сели-Ашта, что находился на противоположном берегу Морци, носил название Афелеш. Все, кто с гордостью произносил его в составе своего имени, отличались исключительно столичным происхождением и безупречностью во всем, начиная с внешности, манер и речи и заканчивая репутацией с самого младенчества.
Лирэй отметил, что афелешцы и раньше отличались от остальных рыцарей ордена, так как туда стремились отдать отпрысков те представители знати, которые не были согласны потерять своих детей в каком-нибудь безвестном бою в полувымершей деревеньке где-то у границы Тундры. Но все же сейчас эта разница была настолько явственной, что становилось очевидно, Афелеш готовит паладинов по совершенно другим методикам и для совершенно других целей, нежели остальные монастыри. Невозможно было представить, что эти холеные куклы будут успешно бороться за очищение Селиреста от зла темной магии или даже банального беззакония.
Поговорить с кем-то из столичных паладинов не представлялось возможным. Афелешцы не посещали никаких увеселительных заведений вообще никогда. Они грациозно курсировали между поместьями, храмами и муниципальными зданиями, словно живые иконы, и, видимо, выполняли более светскую и вдохновительную работу, нежели коллеги из других монастырей. Джессвел порой предпринимал попытки поговорить с ними, прилипнув где-нибудь на улице или у ворот. Но те лишь с холодной сдержанностью односложно отвечали на его вопросы, а то и просто молчали под аккомпанемент стыдливого смеха его приятелей. Джессвел лишь ворчал и обзывал столичных пижонов зазнавшимися нобелями и ругался на друзей, которые не поддерживали его в эти неловкие моменты.