И вот в эту пору явился к нам с официальным визитом каган Стагир, советник государя с левой стороны. (Укоротить его мужественность здешние правоверные и не пытались, зато имя обрезали-таки порядочно.) Как выяснилось, меня ждут во дворце шаха-повелителя — и немедленно.
Ну, я припарадился, как мог, и явился. Наш христианнейший каган каганов, шахиншах Гор и держатель Сухой Степи обзавелся роскошным троном из ископаемой кости зверя, называемого тут «земляная мышь». У ног его, зашторенная в семижды семь тончайших покрывал, восседала его христианнейшая первая катун. Первая — потому что после рождения первенца нашу Машу снова заколодило, а передохнув, она сделалась «матерью дочерей». Вот советники и порешили, что каган каганов (и тэ пэ) должен взять, по здешнему обычаю, еще трех женщин, дабы обеспечить резерв наследников мужского пола. По-моему, это честнее, чем манера европейских владетелей окружать себя фаворитками и их бастардами, которые заведомо никогда не будут иметь права на корону.
Мы обменялись церемонными приветствиями — я, почти старик в неяркого цвета камзоле и с клочьями седины в голове, и тюркский князь в расцвете красоты и силы, оправленной в серебро, самоцветы и мамонтовую кость.
Потом как-то неожиданно в разговор вступила Мариам.
— Господин Френсис-Идрис, мы позвали вас, чтобы преподнести вам некий подарок. Теперь самое время.
И своими нежными ручками, крашенными хной, подала мне его.
То была тонкой работы шкатулочка. Дома я открыл ее. Странно! Какие-то полуистлевшие лоскуты, побуревшие и ссохшиеся тряпки. А в них — резец для работы по грубому камню, инструмент каменотеса, но не скульптора. Любопытно, хорошо ли он отточен, подумал я, и зачем он один. Должен быть набор — молотки, тесла, резцы для филигранной работы… Их немало завезли сюда в свое время, и стоят они теперь не так дорого, я сам знаю, где можно купить прямо-таки отменный инструмент, — нанизывал я в уме бусинки малых словес, чувствуя одновременно бездумную, звенящую и всё расширяющуюся пустоту внутри своей души, как бы приуготовление к тому, чтобы вместить в себя весь универсум. Так бывало со мной в давней юности, когда сладкий голос влек меня за дальнее море, и на клетках мраморного пола в доме моей госпожи. И теперь, как и тогда, лишь невесомая пленка отделяла меня от того, что являлось моей сутью.
Тут меня втряхнуло в обычное бытие, но я уже знал, что именно сделаю.
— Мне надо отлучиться по важному делу, — сказал я жене.
Она кротко глянула на меня.
— Надолго?
— Да не очень, наверное. Только ты напиши отцу или поезжай к нему сама с детьми — Дивэйн кстати посмотришь.
Уезжал я из столицы гор налегке, однако на всякий случай бросил в сундучок с инструментом маленькое, надбитое с одного краю зеркальце, подаренное мне — ясно, кем — в честь отъезда из Гэдойна. Взял себе и проводника из местных.
Путь наш пролегал заросшими горными тропами, теми, пожалуй, которыми шли через Лэн Франка со своими детьми. В знакомом месте проводник оставил меня одного и, благословив, двинулся в обратный путь.
У неприметного на первый взгляд отверстия в земле я выложил на землю зеркальце и стал ждать. Вроде бы кругом не было ни единой души, но ко мне почти тотчас же подошел человек в зеленовато-буром, похожий на лесного стрелка, и спросил:
— Что вам требуется от нас?
— Видеть магистра.
— Если он отбыл?
— Буду ждать прибытия. У меня нет иных дел.
Он ушел ненадолго, унеся с собою зеркало, потом воротился.
— Вы можете пройти. Там дальше лестница и факелы, вы не заблудитесь. Пропуск ваш я возвращаю.
Вот так просто!
Магистр, конечно же, никуда не делся, а пребывал в затворе. Персоны такого высокого ранга путешествуют крайне редко и не для собственного удовольствия. Скажем, ради далеко идущей политики или чтобы наставить своего преемника в духовных вопросах.
По сравнению с былыми денечками он посолиднел, жесты и позы обрели величие и некую закругленность, а голос рокотал, как прибой в южных морях. Парадное одеяние его, им же новоизобретенное: алая шелковая рубаха до пят, поверх нее — белая ряса из тончайшей замши и пурпурная мантия, капюшон которой был с глазницами, как у монахов-доминиканцев, — вызывало у меня какие-то не те ассоциации. Впрочем, зловещий клобук был сразу же отброшен на спину, так что его буйная, уже здорово с сединой, копна волос рассыпалась по плечам. Он был донельзя благолепен и великолепен, наш горный, лесной и пустынный владыка и архипастырь. И нахальный щен, жуткая помесь кенара и левретки, что с удобством устроился у него на коленях и время от времени по-свойски теребил зубками его нос или (верх собачьей наглости!) ухо, портил вид ну совсем ненамного.
— Вот, новую породу выводим, — произнес он вместо приветствия. — Каков цвет, а? Лимонно-палевый с прозеленью. А скорость! Знаете ли, господин Френсис-Идрис, на полном скаку даже зайца догоняет.
— Вот как. А что делает заяц?
Он задумался, чеша в потылице, и серьезно проговорил:
— Наверное, останавливается, оборачивается, глядит в глаза — а потом долго и громко смеется.
Посмеялись и мы — ото всей души.