— Да, как и «Братства Единения», — докончил Яхья. — Мой хаким рассказывал с опаской…
— Мы во Франции тоже о них слыхали, но путаное и разноречивое. Это ересь или языческие секты?
— Ни то, ни другое. Не секты, а ветви. Хотя они пытаются примирить все новые религии в своей древней и общей для Эро и Великого Динана, цели их вполне земные. Объединить страну, — тихо поправила Франка. — Сохранять естественное течение истории и блюсти справедливость.
— Франка, вы что, опомнились наконец?
— Да-да. Я узнала Их, а потом себя, и всё во мне сощелкнулось.
— И кто же вы?
— Вроде бы лазутчица. Тут наш Яхья, к сожалению, был прав. А зовут меня и в самом деле Франка, Франциска. Хотя есть и другие имена.
— Как же вас с таким католическим имечком в суру «Марйам» занесло? — удивился отец Леонар.
— Да так же, как и вас, падре, в чужую игру. Чужую и опасную.
— Меня готовили для исламской страны и для всяких неожиданностей, вот и пришлось зубрить арабский.
— Также и меня, хотя, пожалуй, не так основательно, — вздохнула девушка. И после недолгой паузы добавила:
— Святой отче, подекламируйте мне нечто из Мухаммадова писания, чтобы к завтрашнему дню в роль войти!
Утром, после того, как пленникам, наконец, вбросили кое-какие объедки и воду, явились уже трое: охранники и еще некто одетый, вернее, замаскированный побогаче. На нем была темная бархатная мантия до полу, с капюшоном, надвинутым на лоб, из-под которого сердито поблескивали глаза.
Старший приказал:
— Детям остаться. Вы двое — выходите.
Их вторично обыскали — ловко и бесцеремонно — и повели.
…Это был тот самый зал, который мельком видела Франка. Те ходы, по которым они блуждали, были хотя бы поначалу проедены бегучей водой, но сердце лабиринта казалось рукотворным во всем, начиная с замысла. Вверху непроглядная тьма нависала над светильником, поставленным на невысокую колонну. В колеблющемся свете Леонар смутно угадывал очертания купола непомерной вышины, прорезанного выпуклостями ребер. «Странно, мы же чувствовали оттуда дневной свет, — подумал он. — А теперь будто внутри раковины. И здесь живут боги Раковины.»
То были два сидящих изваяния, мужское и женское. В отличие от тщательно отделанных постаментов черного и серого мрамора, сами статуи были как бы слегка намечены, вчерне высвобождены из камня. Между ними на ковре, брошенном прямо в пыль, полусидел-полулежал человек в таком же плаще с клобуком, как у сопровождающего. Нечто неловкое, связанное было в его позе. Спросил у них:
— Как вы пришли сюда?
— Пригнали вот… ваши гончие псы, — нехотя ответила Франка.
— Женщина, я говорю о другом.
— Мы пошли искать в гроте и галереях наших детей…
— Я спрашиваю в третий раз — и в последний.
— Тогда я отвечу так, чтобы мой спутник не узнал настоящих слов, а ты, доман доманов, смог догадаться: «Трех вещей я не пойму, и четвертой не уразумею: пути змеи по камню, орла в небе, рыбы в воде и мужчины к сердцу женщины».
— Ты верно вспомнила? Ибо я впервые вижу человека, умеющего летать. Мои братья прыгают по деревьям…
— Как белки. Мои братья и сестры тоже, однако деревья у нас повыше.
— Значит, ты Юмала. Мы позволяем им натаскивать своих охотников в наших угодьях и ловить рыбу в горных реках, но чужак не должен и помышлять о тайне, не то что находиться в самом средоточии. Твоих спутников из леса убило, так ты взяла вместо них попа и к тому же иноземца.
— Это вышло невольно, однако я виновата.
— Твои слова я запомню, хотя сейчас не время тебе платить по этому счету. Если ты хочешь, чтобы вместе с тобой выпустили отсюда и твоего мужчину, нам нужен залог за него. Мы могли бы просто убить его память о нас, заставив глядеть на черный шар или как-нибудь иначе, но это скверное дело — меняется весь человек. Пусть лучше оставит взамен себя одного из детей. Скажем, девочку? Она к нему привязалась, как и он к ней, у нее ловкие руки и пылкое сердце. Из этого сырья нетрудно будет сделать человека. Хотя мальчик…
Во время торга отец Лео непонимающе моргал, уставившись на вождя Горных Братьев. Наконец разрешился.
— Доман доманов… иначе леген, я прав? — желает взять Ноэминь или Яхью учеником и пленником в одно и тоже время.
— Ты понял.
— Уж лучше я сам останусь. Тогда я наверняка не сболтну ничего лишнего.
— И мы будем иметь вместо послушной глины булыжник, — вождь издал короткий смешок. — Недотепу-француза в рясе, куцей, как его картавый язык, и с мозгами, такими же закостеневшими, как и позвоночник. Впрочем, как знать, может быть, из тебя выйдет нечто сверх ожиданий. Хорошо, пусть будет так, как предначертано!
— Что же, будем прощаться, — негромко сказала Франка. — Ради детишек я бы сама осталась, но для здешних это полная бессмыслица: я и так повязана клятвами.
Обнялись, потерлись носами.
— Ладно, не станем испускать влагу, папочка. Вам будет здесь поначалу даже любопытно, а мы трое как-нибудь и одни выкарабкаемся.
К ним подошли воины Братства и развели в разные стороны. Тот, кто говорил с ними, тоже стал подниматься, чтобы уйти: чужие руки поддерживали его со всех сторон.
— Вот оно что, — понял Леонар. — Он же ранен и, похоже, не на шутку.
