Получил я и двухмачтовый флагман: так сказать, весельный бриг. Его дооснастили и разукрасили уже в моем присутствии. Трюм его был мельче, а парусность — обильней, чем у обычных «торговцев». Носовая скульптура изображала ухмыляющегося дракона, крылья которого охватывали борта почти до самого полубака. (Злоязычили, что он весьма похож на герцога Даниэля.) Назывался флагман почему-то «Эгле — королева ужей». Эту древнюю легенду прибалтов здешние варанги пересказывают чуть иначе, не столь безнадежно, как их предки. У них морской царь в змеином облике не только влюбляет в себя девицу, не только на ней женится, но и, погибнув, соединяется с нею в некоем «всевечном океане».
Кстати, я уяснил себе, наконец, различие между племенами эркских прародителей. Варанги, белокурые и белокожие, мощные статью рыбаки и мореходы, селятся в основном на побережье. Лесные жители — обычно склавы. Сложение у них помельче, кость узка, а цвет волос колеблется от темно-русого до каштанового. Таким образом, наш герцог являет собой законченный тип склава, а герцогиня…
Мысли мои переметнулись к ней.
— Не наш ли змей соблазнил праматерь Еву? — шутливо спросил я своего шкипера-полукровку из местных. Звали его, в лучших английских традициях, Смитом. Ибраим (то ли Авраам, то ли Ибрагим) Смит.
— Смотря с какой стороны подойти. Тот ведь был обречен ползать на брюхе, а наш крылат. И вообще вспомните: медный змей Моисея — защита от напастей, вечная и животворящая сила земли. Так что нашей «Эгле» суждено обуздать эту силу и направить ко благу.
Начитан в Библии он был не хуже моего, хоть и папист; но уж фантазер! А Ева… то есть Эгле… то есть сударыня Франка… Я быстро распознал подоплеку любезного со мной обхождения. Меня отдали, со всем телом и душой, со всем мастерством и умением — в распоряженье нашей бродячей герцогини. Стоило только глянуть на команду: сплошь ее личная гвардия, мужская и (ох!) женская.
Надвигалась зима, но пока бурное море разбивало ледяной припой. Наши с Вулфом кораблики ретиво бегали и без меня. А я — я был принят при обоих дворах. У герцога вечно толклись торговые люди и моряки, и разговор шел соответственный: о розе ветров и капризах течений, о ценах на зерно, лен, пеньку, воск и мед, янтарь и пушнину, железо в чушках и черную сталь в полосах, о спросе на ювелирные изделия, парадное холодное оружие, шелка и ковры. «Туда» везли сырье и безделки, «оттуда» — точный инструмент, предметы искусства и книги. В верхних залах заключались сделки, обсуждались чужеземные обычаи. Герцог был здесь таким же купцом, как и прочие, но куда более умным, дерзким и удачливым. То была его честь и его марка, в иных коронах он не нуждался.
Иногда накал страстей наверху достигал такой силы, что герцога уже переставали замечать, и он тихо спускался в нижние покои. Я его выследил — и составил ему компанию. Клетушки с низкими потолками, отгороженные глухой стеной от кухни, лакейской, кордегардии и жилья для прислуги, были полны хлама и приключений, как лавка старьевщика, задворки кунсткамеры, пыльная конура букиниста. То, что не нашло себе места в парадных комнатах или было слишком редкостным для того, чтобы выставлять его на всеобщее обозрение, осело здесь, подобно золотому песку. Старые ковры, чей поредевший ворс чудом сохранил всю полноту цвета; пришедшие в негодность пистоли, крючковатые кинжалы и змеевидные мечи, обломки медных и латунных инструментов загадочного назначения. Вест-индское золото, чудом избежавшее переплавки в те времена, когда Кортес и Писарро нуждались в звонкой монете для своего бледнолицего войска, захваченное Дрейком вместе с испанскими галеонами и выкупленное Даниэлем по цене металла: перстни, закрывающие палец подобно резному колпачку; каплеобразные колокольцы; нагрудные украшения с зубастыми демонами; жертвенное блюдо, по которому Солнце с ликом прекрасной женщины раскинуло пряди своих лучей. Глиняные кувшины в виде пузатых человечков или грустных обезьянок. Обсидиановые ножи со сколами по всему, как бы стекловидному, лезвию и богато украшенной самоцветами рукоятью. Полуистлевшие плащи из перьев и узловатые ремешки-кипу, намотанные на трость. Еще я запомнил две вазы лаконически-округлой формы, одну с голубым осьминогом, похожим на морской цветок, другую — с белым быком: глаза его были кротки, рога подняты кверху и изогнуты в виде лиры. «Крит», — негромко пояснял герцог. Алебастровый светильник в виде нагой девушки; статуэтка горделивого кота с мечом в передней лапе; амулеты-жуковины из ляпис-лазури. «Египет», — уронил Даниэль через плечо, перебирая в ларце изрезанные, обгорелые и покоробившиеся лоскуты пергамента, испещренные квадратными письменами. «А это Тора, что видела сожжение Второго Иерусалимского храма», — вздохнув, добавил он и закрыл ларец.
Так сохранял он, быть может, не самое ценное, но наиболее своеобычное из раритетов минувших эпох, либо дерзко ломающее традицию, либо чудом уцелевшее во время исторических катаклизмов. Для памяти.
