Палата № 7 полностью

— Дело очень простое. Напиши нам в диспансер заявление, что муж, который значительно старше тебя и уже страдает импотенцией, устраивает тебе бесконечные сцены ревности и даже грозит.

— Да, он однажды кричал: «Я тебя убью...»…

Я был удивлен и даже обрадован взглядами, которые Тарсис вкладывает в уста профессора Нежевского. Профессор Нежевский — пожилой психиатр, которого коробят полицейские методы его советских коллег. Он говорит французскому психиатру Рене Жийяру:

— Я несколько раз пытался говорить в министерстве о ваших методах лечения, но там и слушать не захотели. ...у вас избегают применения лекарственной терапии, в лечебницах запрещается строжайше всему персоналу произносить слово «больной», вы лечите, только изменяя образ жизни пациента: полная свобода время препровождения, передвижения...

Жийяр отвечает:

— Значит, вы только ограничиваетесь таблетками счастья?

— Да, таблетки счастья, как вы их метко назвали, — все эти аминодины, анадаксины и прочая муть, на которою наши эскулапы молятся.

И так до тех пор, пока в конце концов, Жийяр не произносит:

— Принудительное лечение — это варварство, дикость, и мы на это никогда не пойдем. В нашей жизни есть, конечно, темные места, но на свете без теней не обойдешься. Всякое насилие отвратительно. Особенно идейное, душевное.

В день, когда я пишу эти строки, отчасти в ответ на демонстрации Конгресса расового равества и молодежи, сжигающей свои призывные билеты, Уильям Уолш, мэр Сиракуз, предложил «законодательную программу из шести пунктов, нацеленную на снижение преступности и гражданского неповиновения среди молодежи...» Уолш требует, чтобы «центр по исследованию и лечению несовершеннолетних делинквентов включили в новый, планируемый здесь центр психического здоровья стоимостью в несколько миллионов долларов».

Нет, палата № 7 имеет место не только в Москве. Не является она и недавним изобретением. Психиатрические меры были с нами столетиями. Наследие процессов над ведьмами, они представляют собой одно из проявлений перехода — в западных обществах — от теологического к светскому, и от магического — к «научному» методам социального контроля. Однако только после создания в современных обществах обширной психиатрической бюрократии недобровольная психиатрическая госпитализация стала одной из главных полицейских сил власти современного государства. Приписывать это зло только коммунизму или только капитализму было бы чрезмерным упрощением ситуации и бегством от проблемы.

И действительно, обращаясь к чеховской «Палате № 6», Тарсис признает, что понимает это. Чехов, сам будучи врачом, главным героем сделал не пациента, а психиатра — доктора Андрея Ефимыча. Доктор, как честный человек, вскоре понимает что не сможет вынести задачу, за которую он поневоле взялся. Затем он совершает смертельную ошибку, вступив в беседу с пациентом — как будто с сумасшедшим такое возможно! Следует драматическая развязка: психиатра объявляют безумным, помещают в отделение, и после избиения смотрителем он умирает от удара. До того, как его объявили сумасшедшим, чеховский психиатр говорит следующее:

«Я служу вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я нечестен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалованье... Значит, в своей нечестности виноват не я, а время... Родись я двумястами лет позже, я был бы другим».

Чтобы не упустить смысл «Палаты № 7», небходимо понимать два факта.

1. Ни недобровольная психиатрическая госпитализация, ни ее политическое применение или злоупотребление ею не были изобретены Советами.