Книга «Палех» включает в себя цикл очерков Е. Ф. Вихрева, посвященных народному искусству вообще и палехскому в особенности.
Выпуск этой книги приурочен к большому празднику советского искусства — 50-летию со дня создания Палехской артели древней живописи. Поэтому в нее включены те произведения из литературного наследия Ефима Вихрева, которые либо прямо посвящены Палеху — главной теме всего творчества писателя, либо связаны с ней идейно-эстетически («Освобождение раба», «Ножницы», «Бедный гений»), либо, наконец, дают известное представление о начале жизненного пути автора («Мир», «Нерль», «Тысяча девятьсот девятнадцатый год»).
Весь цикл очерков «Палех», являющийся основной частью данной книги, полностью был опубликован впервые в книге «Палех» уже после смерти автора (Москва, издательство «Художественная литература», 1938), а затем — в «Избранных произведениях» писателя (Ивановское книжное издательство, 1961); обе книги вышли очень небольшими тиражами и давно стали библиографической редкостью. Что касается изданной в 1930 году первой книги Е. Ф. Вихрева «Палех», то в нее вошли только очерки первой главы цикла («Цветы есть видоизмененные листья»).
Чтобы дать читателю представление, почему и каким образом тема Палеха заняла главное место в творчестве Ефима Вихрева, очерки и рассказы расположены в данной книге соответственно биографии автора и действительным событиям, — независимо от того, когда эти произведения были написаны.
Зацветает Палех чудным садом.
Яркий, сладкий, взрывчатый расцвет!
Он никем так чутко не отгадан
И с такой любовью не воспет.
Жизнь была бы глуше и суровей,
Красотой и радостью — бедней,
Если б в красках, линиях и слове
Мы себя не отдавали ей.
«Каждому из нас нужно обрести в своей стране какой-то особый отчий дом, какую-то прижизненную привязанность, найти одно такое серьезное и душевно-радостное явление в жизни и с ним держать живую связь, никогда не выпускать из виду...»
Это высказывание принадлежит Ивану Катаеву, известному советскому писателю 20—30-х годов. Оно, как и поставленные эпиграфом стихи Дмитрия Семеновского, посвященные автору этой книги, удивительно подходит для характеристики жизненной и литературной судьбы их друга Ефима Вихрева.
Для Вихрева «отчим домом» — именно в смысле глубокой привязанности, нравственной опоры, душевно-радостного явления, питавшего своими соками его творчество, — был Палех.
В наши дни Палех не просто популярен, он знаменит. С каждым годом растет поток туристов, советских и иностранных, которые хотят видеть Палех «в натуре».
Славу этому небольшому поселку (а в недавнем прошлом — селу) Ивановской области принесло изящное и тонкое искусство лаковой миниатюры, уходящее своими корнями в художественную культуру Древней Руси. Изделия палехских художников из папье-маше — шкатулки, коробочки, пудреницы, броши, тарелки, ларцы, расписанные темперой в ярком декоративном стиле и затейливо орнаментированные золотом, — расходятся по всему миру. Альбомы, буклеты, путеводители, наборы открыток о Палехе, издающиеся большими тиражами, делают его искусство доступным миллионам людей.
Лет пятьдесят-сорок тому назад, когда палехские мастера, освобожденные революцией от оков иконописи, делали в новом искусстве только первые шаги, надо было обладать особым даром прозорливости и неиссякаемой верой в народные таланты, чтобы писать о Палехе так, как писал Ефим Вихрев. По образному выражению поэта Дмитрия Семеновского, своими очерками он открыл миру Палех, подобно неизвестной ранее стране.
О Палехе в то время знали и судили главным образом как об одном из гнезд иконописания. В качестве такового он, наряду с Холуем и Мстерой, был известен еще Гете. Палехская иконопись, традиционно связанная с древнерусским искусством (А. Рублев, С. Ушаков и др.), изучалась в XIX — начале XX века как самобытное явление рядом видных ученых (Г. Д. Филимонов, Н. П. Кондаков и др.). Но уже задолго перед Великой Октябрьской революцией кустарное иконописное искусство всюду переживает глубокий кризис. Революция этот кризис предельно обнажила, раскрыв несовместимость иконы и советской действительности. Перед палехскими мастерами — а в их душе иконопись не могла истребить художественного начала — встала задача найти новые пути для применения своих дарований.
