Подцепить его оказалось совсем не трудно. Фрумкин ей сказал, что Липман по пятницам обычно завтракает в «Интернешнл», и именно там Джойс «на него наткнулась». Они провели день, гуляя по Старому городу (Джойс все озиралась в смутной надежде увидеть Роберта Кирша), и именно здесь, уже ближе к закату, когда к Стене Плача на вечернюю молитву потянулись евреи в черных одеяниях и собольих шапках, Липмана посетила блестящая мысль поехать на другой день в Лидду на скачки. Если его и удивила поспешность, с которой она приняла предложение от полузнакомого мужчины, то виду он не подал. Наверное, решил, что неотразим. Вот и отлично.
Когда они выехали из Иерусалима и начали спускаться под гору, за ними пристроился черный «форд», точь-в-точь как у них. Он висел у них на хвосте и когда они медленно вписывались в повороты меж Иудейских холмов, и когда пересекали Аялонскую долину. Когда возле Рамле показалась квадратная лиддийская башня, «форд» исчез, свернув в направлении Английского лагеря, но уже в следующий миг вновь вынырнул из-за навесов в том месте, где дорога шла параллельно железнодорожному полотну, соединяющему Иерусалим и Яффу.
— Поглядите-ка, кто вернулся, — Липман глянул в зеркальце над рулем. — Ему явно с нами по пути. Я знал, что в Иерусалиме найдутся любители скачек. Эндрю Натан еще ого-го, хоть я уверен, что некоторые только и ждут, когда его осадят.
Джойс смотрела в окно. Там, в тени оливковой рощи, белело кладбище, куда она доставляла оружие. При мысли о ночных вылазках она вздрогнула, хотя днем место выглядело совершенно обычным. Джойс почувствовала опустошенность — такое и раньше случалось, когда она начинала остывать к своим увлечениям: искусству, танцам, даже любви. Она вовсе не хотела этого, но конец наступал, как она ни пыталась его отсрочить. Ее увлечения могли длиться годами, и вдруг — точно прыжок в пропасть: становилось ясно, что все это просто тщетная борьба с хронической скукой. Было ужасно сознаваться себе самой, что она хамелеон, а ее убеждения яйца выеденного не стоят. На этот раз она всерьез убедила себя, что сионизм, пусть она и не еврейка, станет делом ее жизни. Но теплые камни рамлеского кладбища, казалось, говорили об обратном. Не пора ли порвать с сионистами? По словам Фрумкина, она сделала уже достаточно. Она нащупает подход к Липману, выяснит, насколько тот симпатизирует сионизму, и передаст его Фрумкину. И на этом точка.
Следующие пятнадцать минут они ехали по тряской мощеной дороге. Когда они затормозили у клуба, увязавшаяся за ними машина опять пропала из виду.
До начала соревнований еще оставалось время. Военный оркестр, игравший что-то патриотическое, вдруг выдал: «Что значит День империи?» Липман, оживившись, выпрыгнул из автомобиля, и стал подпевать: «Зачем звучит труба?»
— Это Девятый королевский ланкастерский полк! — пояснил он Джойс восторженно. — Лучший оркестр на Ближнем Востоке.
Может, ночные вечеринки в Иерусалиме и отменили, но по оживленным лицам членов охотничьего клуба «Ладд» и офицеров, намеренных побороться за кубок, который вручал сам коммодор авиации И. Л. Джерард, ни на минуту не заподозришь, что в этом жарком уголке Британской империи что-то неладно.
— Липман, — раздался голос из паддока, — хочешь пари?
— Фрэнки! Так это ты ехал за нами? Узнал твою гнусную физиономию.
— Как насчет десятки?
— Я что тебе, деньги печатаю, что ли?
— Ладно, ставлю пятерку, что Гоггин на Божьей Коровке обойдет твоего дружка Натана.
— А Эндрю на ком?
— На Шотландской Серой.
— Тогда пятерка.
Казалось, Липман не заметил в голосе Фрэнки пренебрежительных ноток, а если и заметил, то пропустил мимо ушей. Нет, хуже, Джойс теперь была совершенно уверена: Фрэнки услышал то, что хотел. «Что я тебе, деньги печатаю, что ли?» — прозвучало с характерным для Степни[70] выговором, а еврейская интонация была как белый флаг. «Все верно, — словно говорил Липман. — Я еврей, и хватит об этом». И Джойс, хотя всего двадцать минут назад чувствовала и усталость, и опустошенность, вдруг воспряла: обрадовалась тому, что занимается подрывной деятельностью. Это британское самодовольство, и в Англии довольно неприятное, здесь было просто невыносимо. Кем они себя возомнили, эти люди, восседающие на складных стульях со своим джином-тоником и лондонскими газетами недельной давности, похлопывающие друг друга по спине и несказанно счастливые, что они не ровня местным, евреям или арабам — без разницы? Она не могла понять, почему этот снобизм не претит ни Марку, ни Роберту Киршу, ни даже этому ее новому знакомому Джонни Липману. У всех английских евреев, кроме тех, кто приехал обживать Палестину, на глазах шоры, подумала она. Им так проще живется. Англичане их ненавидят. Фрумкин, при всем его раздутом самомнении, совершенно прав.
