Ему снилась старая еврейка в лоснящемся парике и кашемировой шали. Лицом она чем-то напоминала его мать, она сидела в кабинке паба и рассказывала о своих планах открыть в Палестине фабрику по изготовлению мухоловок. Дело верное, — рассуждала она, — ведь в стране тучи мух. Кирш сначала загорелся этой идеей, но потом стал ее отговаривать. Кто тогда присмотрит за ним и его братом? Они ведь еще маленькие. Не смогут о себе позаботиться.
Его разбудил настойчивый стук. Майян звала его.
— Минуточку, — ответил Кирш.
Он пошел открывать. Майян была одна. Кирш окинул ее затуманенным взглядом. Она вымыла голову и по-новому причесалась: блестящая черная коса струилась у нее по спине. Пока Кирш спал, на улице почти стемнело и только маленькие янтарные угольки тлели над далекими горами.
— Можно войти?
На ней было белое платье, которое она надевала в гости к Бассану. Кирш подозревал, что нарядов у нее не так уж много.
Майян ему улыбнулась. Несмотря на то что она жила в Палестине уже не первый месяц, лицо у нее было бледное (Кирш обратил внимание, что она не выходит на улицу без шляпки), а губы по контрасту казались ярко-пунцовыми.
Он распахнул дверь. Она вошла в комнату и присела на краешек кровати. Он подошел к раковине в углу, ополоснул лицо и стал искать полотенце.
— А Роза где?
— Она еще на работе. Может, попозже подойдет.
Майян потрогала стеклянную пепельницу на прикроватном столике. Взяла ключи, затем положила на место.
Кирш шагнул к ней.
— Где тут можно перекусить? — спросил он, но прежде, чем она успела ответить, нагнулся и поцеловал ее. Поцелуй вышел неуклюжим. Чтобы упростить задачу, Майян встала. Он снова ее поцеловал.
— Подожди.
Она отстранилась, расстегнула крючки и пуговицы на платье и стянула его через голову. Кроме платья, на ней ничего не было.
Кирш наблюдал, как она вешает платье на спинку стула.
— Чтобы не помялось.
Подом подошла к Киршу, он обнял ее. Маленькие груди прижались к нему вплотную.
— Давай я тебе помогу, — сказала она. — Сядь.
Она расстегнула ремень и пуговицы ширинки, сняла с него брюки.
Кирш лежал на кровати. Комнату освещало только вечернее небо, пригоршня звезд едва разгоняла черноту. Кирш погладил Майян по голове. Волосы у нее были еще влажными. Она стала нежно целовать его тело, опускаясь все ниже и ниже. Но еще до того, как дойти до пылающей точки, приподнялась и поцеловала его иссохшую ногу — нежно и бережно. Позднее, когда она заснула рядом, уткнувшись в подушку, в матовом лунном свете он увидел белые шрамики, лесенкой прочерченные у нее на спине.
— С этим нельзя!
Молодой солдатик, недавно заступивший на пост у ворот губернаторской резиденции, указывал ружьем на завернутую в мешковину картину в машине Блумберга.
— Мне только доставить.
Блумберг знал, что мало похож на курьера: лицо в многодневной щетине, волосы в песке.
— Что там?
— Картина для губернатора. Он будет недоволен, если вы меня не пропустите.
— Неужели?
— Слушайте, я знаю, что его нет. Он уехал в Дамаск.
— Откуда вам это известно?
— Оттуда.
— Ладно, покажите, что там у вас.
Охранник подошел к машине. Блумберг развязал веревки, намотанные поверх грубой мешковины. Едва показался коричневато-красный угол край картины, охранник умерил свой пыл:
— Хорошо, достаточно. Можете оставить это здесь у ворот.
— Еще не хватало.
— Тогда поезжайте домой и возвращайтесь с пропуском.
Блумберг хотел было сказать: пусть позовет кого-нибудь из начальства, с какой стати с него пропуск требуют? Но промолчал. Он не должен вступать в переговоры ни с кем, кроме Росса. Ведь неизвестно, знает ли кто-нибудь еще про Сауда: лучше избежать неудобных вопросов.
— Не подскажете, когда возвращается сэр Джеральд?
Постовой сделал вид, что не слышал.
— Я не ожидал…
— Проезжайте. Вы мешаете другим.
Дорога позади Блумберга была пуста. А мешал он разве что солнечным лучам — пробиться к затененному пятачку перед капотом. Блумберг подал машину назад и развернулся. Придется Фредди Пику подождать своего «форда» еще несколько дней.
Блумберг вернулся домой в Тальпиот. Поставил «форд» возле калитки, достал картину и отнес ее в сад, прислонив к извилистому стволу оливы. Затем вернулся к машине за книгами, которые дала ему мать Сауда. Он не был готов объясняться с Джойс и, когда открыл дверь и убедился, что ее нет дома, даже обрадовался.
