Однако, вернувшись домой, он все же попросил Гортензию погадать ему на картах. Она утверждала, что унаследовала от бабки дар предсказывать будущее. Не будучи суеверным, Мартен тем не менее любил послушать, как о его собственной жизни рассуждают, прибегая к терминам загадочным и таинственным. Изучив выпавшие комбинации карт, Гортензия объявила брату, что его ожидают счастливая дорога и прибыток в делах. В общем, ничего существенного. Это подняло ему настроение. Люсьен возвратился под отчий кров только к обеду. Как и прошлый раз, он глядел на всех, словно ястреб на куренка, и выказывал волчий аппетит. Заводить разговор о его проделках Мартен поостерегся.
Назавтра в четыре пополудни его привел в некоторое замешательство внезапный визит Альбера Дютийоля. Люсьена дома не было. По всей видимости, он не терял зря времени в ангаре с Мирей. Пока сосед сидел у него, Мартена непрестанно мучило опасение, как бы тот каким-нибудь намеком не коснулся неверности супруги. Можно ли надеяться, что несчастный ни о чем не подозревает, когда это уже известно всей округе? Альбер Дютийоль принес старинную книгу о «Беллерофоне»: чертежи конструкций, подробности оснастки, расположение внутрипалубного хозяйства, вооружение, данные об экипаже… Под тревожным взглядом Мартена он безмятежно переворачивал страницы и комментировал гравюры. «Сущий младенец! — твердил про себя Мартен. — Одно слово, дитя, сколько бы вселенской учености ни скопилось у него под черепом!» Гортензия подала чай. Альбер Дютийоль выпил две чашки, затем с отсутствующим видом спросил:
— Люсьен дома?
— Нет, — торопливо отозвался Мартен, — шляется где-то по своим делам.
— Но биржу труда он посещает регулярно?
— Да, конечно…
— И пособие получает?
— Думаю, да…
— К сожалению, я еще ничего для него не нашел.
— Не стоит беспокоиться.
— Передайте ему, чтобы не падал духом. Мы в конце концов что-нибудь придумаем…
Мартен не смел взглянуть в лицо своему другу. Опустив голову, он не вполне внятно пробормотал какие-то слова благодарности и рискнул из вежливости поинтересоваться, как поживает Мирей.
— С ней все в порядке, — произнес Альбер Дютийоль, поднимаясь из-за стола. — Она много гуляет по окрестностям. Ей на пользу свежий воздух. На этих днях приходите к нам вместе с Люсьеном и Гортензией. Я покажу несколько томиков, которые недавно купил в Фонтенбло.
Проводив приятеля до порога, Мартен вернулся на кухню, где Гортензия перетирала чашки.
— Бедняга! — прошептала она, пожав плечами. — Но держится с достоинством.
— Почему бедняга? С какой это стати?
— А ты не в курсе? — Гортензия окинула его скептическим взглядом. — Первой мне об этом сказала мадам Люшон. В очереди у булочника. Люсьен и Мирей… уже вся округа знает. А этим двоим на все наплевать!
— Ну да, — кивнул он, — я не хотел тебя огорчать этой историей…
Он ожидал, что сестра начнет разглагольствовать, обличая негодяйство племянника. Но она только сказала:
— В конце концов, для их возраста такое в порядке вещей.
На душе стало полегче. Вот и она не желает поднимать шум. Если все пройдет по-тихому, почему бы и не простить двух голубков, наставляющих рога старику, который почитай что и не против?
— Ну да, — пробурчал он, — дела невеселые, но мы здесь ничего поделать не можем. Когда двое любят друг друга, к черту предрассудки! А уж в наше-то время…
— Как бы там ни было, они не должны проводить целые дни в этаком грязнющем ангаре! — озабоченно нахмурилась Гортензия.
— Не станешь же ты предлагать им перебраться сюда, в Люсьенову комнату?
— Нет, конечно!
Но видно было, что сестра колеблется. Уже готова все простить своему милому малышу. Разве мальчик виноват, что столько женщин от него без ума?
— Мирей первая бросилась ему на шею, — продолжала она, — Люсьену только и оставалось, что подчиниться. И насчет ангара ее идея, я уверена! Настоящая потаскушка, а корчит из себя недотрогу. У нее уже были шашни с сынком Моро. И с почтальоном Марциалом. Нет-нет, там между ног так и печет. Если Люсьен и пустился с ней во все тяжкие, его упрекать нечего. А то какие еще развлечения в Менар-лё-О!
Она засмеялась. По сути, предприимчивость племянника ей нравилась. Мартен был убежден: именно Люсьен соблазнил замужнюю женщину. Сестра же ликовала при мысли, что парень сделался первым петухом на деревне. Типичное материнское тщеславие. Мартен и сам тоже подловато прыснул, в угоду ей потешаясь над невезением старого друга. Но в груди набряк тяжелый ком.
— Ну и что дальше? — вздохнул он. — Люсьену ничего не скажем? Оставим все, как есть?
— Само собой! Все эти истории с траханьем нас не касаются!
— Но Альбер Дютийоль, как быть с ним?
— Ему надо было получше приглядывать за своей благоверной!
Мартен более не протестовал и дал сестре себя убедить. Откровенная вульгарность Гортензии примиряла его с собственной слабостью. Сведя Люсьеново приключение к пошлой череде постельных фортелей, она побуждала его, родного отца, умыть руки.
