— Устала, спит.
Ланселот не стал ему говорить, что нашел девушку двумя ярусами ниже.
— Все, я выключаюсь, — сказал он, переложил Ванду на другое плечо и уснул. Жерар решил, что одному легче будет не тащить коляску за собой, а толкать. Он встал позади нее, уперся в спинку предплечьями и начал толкать коляску, потихоньку набирая скорость. Скорость, конечно, была не очень, но главную задачу он выполнял — они двигались без перерыва. К рассвету Жерар уже еле шел, засыпая на ходу.
Небо вокруг Башни посветлело. Начали заполняться публикой балконы. На трассу вышли служители. Они будили спящих и вручали каждому небольшой мешок из плотного пластика и свернутый вчетверо желтый листок газеты "БЕГИ".
— Прочтешь свою газетку — не выбрасывай, это твоя туалетная бумага на весь день, — объясняли они паломникам. — В мешке — завтрак. Съешь, выпей, а потом сделай свои дела в мешок, плотно завяжи его и оставь на дороге. На дорогу не гадить, только в мешок! Нарушителей будем снимать с дистанции!
Жерар взял у них три мешка и разбудил Ванду и Ланселота. Они решили использовать два газетных листка, а третий оставить, чтобы каждый мог спокойно прочесть во время своего отдыха — сейчас читать им было некогда. Многие участники гонок быстро расправившись с завтраком и прочими делами, уже продолжали путь наверх. Зрители с интересом наблюдали за утренним туалетом паломников, подбадривая их незамысловатыми шутками.
Ланселот быстро просмотрел газету. В "Бегунке" ничего важного как будто не было, кроме сообщения о том, какие паломники лидировали ко вчерашнему вечеру. Прочли они и две строчки о себе: "Как ни странно, неплохо идут паломники первой пятерки четвертого десятка, объединившиеся в группу, которую наши остроумные зрители прозвали "Веселым катафалком". Многие зрители ставят на мужчин пятерки свое золото. Ваш корреспондент предупреждает: будьте осторожны, господа, катафалк — он и есть катафалк!".
Ланселот и Ванда снова уснули. На семнадцатом ярусе Жерара встретил бегущий вниз Тридцатьпятик.
— Давай сменю! У Инги открылось второе дыхание — топает и топает вперед, как слониха на водопой. Она меня вам на помощь послала, — сказал он, подбегая к коляске. — Буди их!
Ванда проснулась и встала на ноги. Ланселот открыл глаза и потянулся. Тронув одной рукой другую, он застонал.
— Надо сказать Инге, чтобы принесла перчатки. Напомни мне, — сказал он Жерару.
— Ну давай, садись — теперь твоя очередь.
— Не раздавлю тебя?
— Это после Инги то?
— И то верно.
Жерар уселся на колени Ланселоту, свесив ноги по одну сторону коляски. Ланселот расстегнул поясной ремень и пропустил его через ремень Жерара:
— Это чтобы ты не свалился во сне — я ведь буду руками колеса крутить, мне тебя придерживать нечем. Поехали, Тридцатьпятик! А ты, Ванда, иди вперед. Тебе идти своим ходом до тех пор, пока Жерар не выспится. Потом я возьму вас вместе с Тридцатьпятиком на руки, и вы будете отдыхать, пока мы не нагоним Ингу.
— Ну нет, — сказала Ванда, — я буду тащить коляску.
Ланселот не стал спорить, достал из—под сиденья упряжь и отдал ее Тридцатьпятику а сам положил руки на ободья. Сначала его распухшие кисти никак не хотели действовать, но потом новая боль пересилила старую, и коляска покатилась. Приноровив шаг друг к другу, Ванда и Тридцатьпятик тянули ее, понемногу набирая скорость. Жерар крепко спал и храпел прямо в правое ухо Ланселоту. В конце концов тот не выдержал, на минуту оставил колеса, достал из кармана носовой платок и кончик его запихал в ухо — стало легче. Ингу они нагнали на двадцать первом ярусе. Основная масса паломников оставалась теперь далеко позади.
— Интересно, сколько сейчас идет впереди нас? — спросил Тридцатьпятик.
— Уже только четверо, — сразу же ответила Инга: она, умница, все время продолжала наблюдать за дорогой и заметила фиолетового игрока, спящего на дороге под балконом.
— Спать хочешь, Инга? — спросил Ланселот.
— Уже нет, перетерпела.
— Сядешь в коляску? Будить Жерара?
— Нет, пускай он еще поспит. Если можно, я буду просто идти рядом, держась за ручку. У меня еще есть силы.
— Какая же ты молодчина, Инга! Кто бы мог подумать, что в тебе столько упорства и мужества?
— Мне идти теперь легче, из меня много воды вышло с потом… и так… — сказав это, Инга смутилась.
— Не стесняйся, мы теперь свои люди. Можно сказать, родственники, — улыбнулась ей Ванда. — Писай больше, лапушка, облегчайся! Лансу станет легче везти тебя перед самым финишем.
— А на финиш я пойду своими ногами, правда, Ланс?
— Да, чтобы не разъярить зрителей перед твоей победой и чтоб не было придирок со стороны распорядителей.
Двадцать третий ярус… Двадцать пятый… Двадцать седьмой… На двадцать седьмом обошли упавшего участника в фиолетовой куртке. Обошли молча и пошли дальше. Впереди трое. Двадцать восьмой… Тридцатый… Обошли еще одного, в синей куртке: он стоял, ухватившись за фонарный столб, и захлебывался кашлем, его номер на груди был залит необыкновенно яркой алой кровью. Отойдя от него подальше, Ланселот объявил остановку.
