Горбатый старик, похожий на терзаемого пухоедами филина, ковылял по осеннему полю. Он не думал, что так скоро вынужден будет уйти. Он пришел в Клык, к Храму чтобы убедиться в своих подозрениях, но так и не успел.
— Слишком много, — шептал он, тупо глядя себе под ноги. Поле было неровным, земля подмерзла только сверху и часто оседала под тяжестью его тела. Намного легче было бы идти по дороге, однако сейчас там слишком много путников, и все они направляются в Клык или к Храму, а он идет в противоположную сторону. — Слишком много… — Впрочем, слова его явно касались не тех, кто шел по дороге. — Неужели они не почувствовали этого? Неужели?.. Дураки! Они даже не понимают…
Хотя он и сам не вполне понимал. За последние лет десять — не так уж давно! — в мире что-то разительно изменилось. И прежде, чем старик успел сообразить, что же происходит, это «что-то» начало диктовать свои условия, устанавливать свои правила. А никто («дураки!») так ничего и не заметил.
Поле закончилось, старик вошел в старый, опустевший лес и поковылял дальше, держась в виду дороги, но не выходя на нее. Там по-прежнему было слишком много людей.
Костерок он заметил издалека и решил обойти по кривой. Но не сумел — то ли по треску веток, то ли по нелепой случайности старика заметили тоже.
— Эй, дедуля, куды чапаешь?
— Гля, парни, какой хрукт выкотился из чашшы! Ну леший, взаправдный леший!
— Тока, слышь, одно подозрительно — чегой-то он не как все?
— То ись?
— Да, не мути, Косяра! Чё те не нравицца?
— Ну чего старый от Храма идет, када все — к Храму.
— А вот мы у него и спросим. Или ты, дед, Сатьякал не уважаешь?
— Не-е, не уважает, по глазам вижу!
— Нехорошо это, парни! Мы ж уважаем?
— А то!
— Ясен подсолнух!
— И я об чём! Выходит, это нас обижает старичина-то! Нас не уважает, ёлки-морковки!
— Да-а, не порядок. За такое надо б тебе, ста… Ох, ё!.. Ха-х! Шустрый дед попался. Вжарь ему, Косяра, за Тошнотика. Как он бедолагу-то!..
— Н-на!
— Ты что ж себе думаешь, стервь?! Мочи его, парни!
— Н-на, паскудина! Н-на! н-на!
— Н-на!
— Погодь, дай разок Тошнотику вдарить. Это святое. Да всё уже, подох дед. Ну-тка, что у него в котомке. Негусто.
— Ну, мы ж не заради поживы, верно? Мы за идею!
— А то!
— Ладно, парни. Жухайте трупяка вон в те кусты да пойдем супца похлебаем. К завтряму б с рассветца в Храм успеть, пока цейрмоньял не начался. А то потом не протолкнемся.
— Сча', ребят, я тока сапоги стяну с деда — и с вами. Хучь и рванье, а зазря добро выкидывать тоже не годицца, верно?
— Давай уж, стягуй… Мы, чай, не зандробы какие, подожжом тя!
Доверие к другим — монета дураков.
Обманешь лопуха — и здрасьте, был таков!
Доверие к другим — надежнее железа:
способно удержать друзей, казнить — врагов.
— Жокруа? Вы ли это?
Не ждал, капитан? Да уж, не ждал, даже помыслить не мог, что встретишь здесь своего давнего знакомца.
А следовало бы догадаться. Ведь именно в Лимне из года в год останавливаются высокопоставленные паломники, представляющие на Соборе королевский двор.
Так чего удивляешься, капитан?
— Я. Это я, господин Тайлог.
— Почему вы не в форме, капитан?
