— Разве это пираты! — Юнга презрительно махнул рукой. — Мелюзга. Не дьяволы, а трусливые дьяволята. Как увидят наш сорокапушечный фрегат, так удирать.
— Обстановка на морях в основном спокойная, — заверил боцман. — А этих мы поймаем.
К вечеру показался большой лесистый остров.
— Остров Юнги. Почему мы так его назвали? А вот увидите, — усмехнулся боцман.
Корабль вошел в тихую бухту, представлявшую собой кратер затонувшего вулкана, и бросил якорь. Из тростниковых хижин высыпали темно-коричневые туземцы в набедренных повязках, с головными уборами из ярких птичьих перьев. Под гулкие звуки барабанов они заплясали и в один голос радостно кричали:
— Юнга! Юнга!
— Узнали они наш корабль. И больше бус и ожерелий почему-то им полюбился юнга, — с добродушной усмешкой пояснил боцман и в мегафон крикнул на берег: — Сначала разгрузите корабль, а потом я отдам вам юнгу!
На многочисленных пирогах туземцы перевезли на берег ящики с кухонной утварью, инструментами и конечно же украшениями. Взамен они доставили на фрегат большие корзины с овощами и фруктами: наряду с охраной приморских курортных городов боцман занимался торговлей.
Когда загрузка закончилась, внезапно, как это бывает в тропиках, опустилась тихая ночь. В небе зажглись крупные яркие звезды, а на берегу запылали костры. Облокотившись на фальшборт и попыхивая трубкой, боцман с ухмылкой наблюдал, как на берегу в ожидании выстраиваются мужчины, дети, женщины и девушки с бусами на шеях. Боцман, видимо, решил слегка помучить туземцев.
— Юнгу давайте! Юнгу! — послышались нетерпеливые голоса.
Наконец из каюты был выпущен юнга, с лихо заломленным беретом на голове, в новой матросской форме. На берегу его обнимали сверстники, девушки дарили цветы. Под барабанную дробь и звуки неведомо как очутившейся здесь флейты начался праздник. Юнга ликовал. Вместе со всеми он участвовал в каких-то ритуальных факельных шествиях, пел песни и плясал.
— В своей стихии, сорванец, — хмурился капитан. — Ума не приложу, как его переманить в университет?
Утром мы подняли паруса и отправились дальше. Много дней нам благоприятствовала погода с малооблачным небом и умеренными ветрами. Спозаранку над кораблем появлялись большие сиреневые птицы, наши ангелы-хранители. Иногда они опускались на палубу, становились красавицами фрейлинами и о чем-то шептались со своей царицей. Потом птицы снова поднимались вверх, и уже с неба слышались их печальные голоса:
— Возвращайся скорее, царица! Скучаем! Улетали птицы, и снова тихо и пустынно вокруг.
Только изредка проплывут на горизонте паруса, утопающие в бесконечной нежности моря и неба. И что-то захандрила моя подружка, затосковала.
— Какая безмятежность. И какая скука, — пожаловалась она и, оживившись, продекламировала стихи:
— Откуда, из каких миров принесла ты эти чудесные стихи? — спросил я.
— Все с той же планеты, где мое Лебединое озеро. В моей библиотеке есть и художественная литература, переведенная на общекосмический язык.
Наконец фрегат завершил кругосветное плавание, забрался на север и бросил якорь в так называемом Уютном море. Оно действительно оказалось очень уютным, тихим, с небольшим курортным городом на берегу. Здесь мы и поселились в двухэтажном доме с огородом на крыше.
— Буду здесь выращивать огурцы и помидоры, — заявила Аннабель Ли.
Фрегат уплыл по своим делам. Но мы не остались в одиночестве. Отсюда до университетского городка — рукой подать. В отдельной комнате поселился капитан-профессор. Здесь он готовился к лекциям, принимал своих коллег. Частенько с озера прилетали сиреневые птицы, кружились над огородом, шумно, с перебранкой выклевывали ягоды малины и смородины. Царица сердилась. Птицы опускались, становились фрейлинами в нарядных платьях и вели себя прилично. Однако помогать царице в ее огородных делах фрейлины брезгливо отказались, не желая, как они выразились, «рыться в грязи».
По утрам Аннабель Ли с увлечением возилась в огороде. Потом спускалась в свою комнату, садилась за рояль и погружалась в тоскующие, словно улетающие вдаль мелодии. Грустила она, видимо, по своей прежней сказочной жизни, по волшебному Лебединому озеру.
Но это была мимолетная грусть. С какой-то ликующей жадностью она уходила в свою новую жизнь — в земную, с ее мелкими горестями и острыми радостями. Каждый день Аннабель Ли отправлялась на рынок за покупками. Очень уж полюбился ей рынок с его сутолокой, гамом и ссорами. Посмеиваясь, она неумело, но с большим азартом торговалась, потом довольная возвращалась и готовила для нас с капитаном обед.
Иногда капитан приглашал к обеду своего коллегу — доктора философии Зайнера. Он своеобразно объяснял свое пристрастие к этому не очень симпатичному типу:
