Светлой памяти писателя Александра Шарова, Шеры, с которым я продолжаю дружить и беседовать.
Сел за компьютер. Нужно было мне напечатать один маленький рассказ. Заложил бумагу в принтер. А дальше… Что было дальше?
Вынул из принтера один лист бумаги. Ножницами вырезал небольшое отверстие посредине.
— Вот так, — сказал я себе, словно давно все задумал.
Пошел в коридор, где висело старинное зеркало. Туманное зеркало. Глянешь в такое зеркало, и в крови начинает бродить беспокойство.
Скотчем приклеил бумагу. Заглянул в кружок-окошечко.
И увидел бесконечную пустыню зеркал.
Было тихо. Я ждал…
Но тот момент, когда появился высокий, худой старик, я упустил: может, заснул? Может, проспал много лет? Или веков? Там время как-то по-иному скользит, в пустыне зеркал.
Старик осторожно шагал по пустыне зеркал. Падал. Ботинки у него расшнуровались. Он наступал на шнурки. Падал и каждый раз вставал. Иногда его ноги закручивались штопором. И приходилось их раскручивать. При этом он смешно, по-птичьему, махал руками.
Куда это он? Один в пустыне зеркал. Упорный старик.
Впереди увидел черный железный контейнер. Мы с ним одновременно его увидели.
Попытался быстрее идти. Чаще стал падать.
Я весь напрягся — так мне хотелось, чтоб он дошел… Ближе… Ближе…
Наконец ухватился за край контейнера.
Я с облегчением вздохнул. Одной рукой он держался за край контейнера, другой — шуровал там, внутри…
На зеркала полетели женские платья, брюки, рубашки, манишки, подтяжки, галстуки-бабочки…
Я смотрел. Эти черные галстуки-бабочки вызвали в моей памяти весеннюю молитву ручья. И догоняющий, задохнувшийся от быстрого бега терпкий запах черемухи. Где-то далеко за кладбищем, за железной дорогой еще не очень уверенно пел соловей. Наверное, я на мгновение заснул. А что же старик? Мой старик. Один в пустыне зеркал, рядом с железным контейнером.
Что-то он там нашел. Замер. И вытащил шляпу с полями. Такую теперь редко кто носит. А он забыл держаться за край контейнера. Обеими руками натянул шляпу и погляделся в зеркала…
Вспыхнула его улыбка. И сразу же отразилась в пустыне зеркал. Старик толкнул рукой контейнер, и тот покатился на невидимых мне колесиках.
Старик посмотрел на меня. Да, он явно теперь смотрел не в зеркала, а красовался передо мной. Даже сдвинул шляпу на затылок:
— Ну как?
Я не мог сразу ответить. На меня глядело молодое лицо. Передо мной был юноша.
— Неплохо, — я ведь давно его узнал. Именно юношей. — Да, очень даже прекрасно.
— И вы можете это подтвердить перед судом присяжных заседателей?
— С весенней радостью живого ручья под тем мостом, помните? — Я готов был заплакать. И он это почувствовал:
— Ну не горячитесь, старик. Это все шляпа. Все дело в шляпе.
— Извините меня за каламбур, старик… но в жизни вы всегда были немножечко шляпой.
Мы смотрели друг на друга долго, до розового тумана. Мы смеялись. И я все-таки заплакал. Потому что любовь. Пустыня зеркал уже вся была в розовом тумане.
Я на мгновение закрыл глаза. Когда открыл, в пустыне зеркал — никого.
Я отклеил скотч с краев бумаги, и в моем старинном зеркале увидел свое лицо. Помолодевшее, немного растерянное. На голове — круглая шляпа, весело съехавшая на затылок.
Я подошел к компьютеру. На дисплее прочитал: «Когда б я был голландской уткой…»
Вот и привет от Шеры. Ни он, ни я ничего не забыли. У Бога все живы. И один день, как тысяча лет.
Геометрия оркестра не выстроилась
И мне не стоило большого труда примыслить банку с засахарившимся вишневым вареньем, которое осталось еще с зимы, и нужно было просунуть ложку и на самом дне банки подцепить сладкий комок, что-то там внутри банки и даже внутри меня, то есть автора, а может, и свидетеля, близкого друга Георгия Балла, и все это дрогнуло воспоминанием детства, жаркого лета, и звучание настраивающихся инструментов оркестра обретало вес, объем и плотность, и рот изобиловал слюной.
