Итковиан вернулся в цитадель, прошёл по коридору, который тянулся вдоль внешней стены города, и оказался перед входом в башню. Под позвякивание доспехов Кованый щит взобрался по крутым каменным ступеням. Он попытался выбросить из головы образ Хетан, смеющееся лицо, лукавые глаза, ручейки пота, промывающие на лбу дорожки в слое пепла, выразительно, недвусмысленно выдвинутую вперёд грудь. Итковиан презирал себя за это новое рождение давно похороненных желаний. Обеты рассыпались в прах, всякую молитву Фэнеру встречало лишь молчание, будто богу было плевать на жертвы, которые во имя его приносил Кованый щит.
По винтовой лестнице Итковиан поднялся в оружейную, рассеянно кивнул двум солдатам на посту, а затем взобрался выше — на верхнюю площадку.
Дестриант уже был там. Карнадас внимательно посмотрел на Кованого щита.
— Вы, сударь, выглядите встревоженным.
— Да, не стану отрицать. Я беседовал с князем Джеларканом, и он остался весьма недоволен. Затем я разговаривал с Хетан. Дестриант, моя вера пошатнулась.
— Вы сомневаетесь в своих обетах.
— Именно так, сударь. Признаюсь, я сомневаюсь в их истинности.
— Кованый щит, вы верили, что ваши правила поведения существуют, чтобы почитать Фэнера?
Итковиан нахмурился, опершись на мерлон, и уставился на окутанный дымами вражеский лагерь под стенами.
— Ну, да…
— В таком случае, сударь, вы жили в заблуждении.
— Прошу вас объясниться.
— Конечно. Вы испытали потребность сковать себя обетами, нужду испытать собственную душу их строгостью. Иными словами, Итковиан, ваши обеты родились из внутреннего диалога с самим собой — но не с Фэнером. Эти цепи — лишь ваши, как и ключи, которыми вы можете их отомкнуть, когда потребности в них более не будет.
— Не будет?
— Да. Когда всё, что подразумевает жизнь, перестанет угрожать вашей вере.
— То есть вы подразумеваете, что мои терзания и сомнения касаются не моей веры, но лишь обетов. Что я перестал их различать.
— Верно, Кованый щит.
— Дестриант, — проговорил Итковиан, не сводя глаз с лагеря паннионцев, — ваши слова ведут к буйству плоти.
Высший жрец расхохотался.
— И с ним, смею надеяться, к улучшению вашего — обычно столь мрачного — настроения!
Губы Итковиана дрогнули.
— Ну, уж тут, сударь, вы уповаете на чудо.
— Я был бы рад…
— Стойте! — Кованый щит поднял закованную в латную перчатку руку. — Движение в лагере беклитов.
Карнадас подошёл к нему, весёлость испарилась.
— И вон там, — указал Итковиан, — среди урдомов. Скаланди на флангах. Провидомины принимают на себя командование.
— Сначала они возьмут форты, — предсказал Дестриант. — Уничтожат прославленных джидратов Совета Масок. Быть может, те сумеют подарить нам ещё немного времени…
— Найдите моих вестовых, сударь. Предупредите офицеров. И сообщите князю.
— Да, Кованый щит. Вы останетесь здесь?
Итковиан кивнул.
— Отсюда хороший обзор. Идите, сударь, прошу вас.
Беклиты уже выстроились кольцом вокруг занятых джидратами укреплений. На солнце поблёскивали наконечники копий.
Оставшись в одиночестве, Итковиан прищурился, глядя на приготовления врага.
— Ну, что ж, вот и началось.
На безлюдных переулках Капастана царила тишина, под чистым, безоблачным небом Остряк шёл по улице Калманарка. Он приблизился к изогнутой стене Лагеря Ульден, отпихнул ногой груду мусора, загораживавшую лестницу вниз, а затем изо всех сил впечатал кулак в крепкую дверь, врезанную в основание стены.
Вскоре она со скрипом подалась и отворилась.
Остряк шагнул в узкий коридор, который под острым углом поднимался обратно на уровень улицы, и через двадцать шагов оказался на залитом солнечным светом центральном подворье.
Бук закрыл за товарищем массивную дверь, не без труда вернул на место тяжеленный засов. Затем худой и седой воин обернулся к Остряку.
— Быстро. Что там?
— А ты как думаешь? — проворчал капитан. — Движение пошло. Паннионцы готовятся к бою. Вестовые носятся туда-сюда…
— На какой стене ты был?
