Споткнувшись о шпалу, Он опять так же четко и внятно произнес в темноту: «Я схожу с ума». Повторив это выражение несколько раз, вдруг почувствовал, как холодный ветер стал заползать ему под спину. Осенний ночной дождик спутал на гол ове волосы, на усах и бороде прижились несколько соломинок. Обхватив лицо обеими руками, Он с силой стал растирать щеки. Это занятие вывело его из оцепенения и во всей красе представило ему действительность: ночь, дождь, товарный вагон и, пронизывающий до костей, ветер.
«Да, лучше любого вытрезвителя», – подумал Он, вспомнив, что несколько часов назад, а может быть и больше, окровавленными пальцами Он рвал струны гитары где-то в переходе, потом у каких-то громил в подвале, потом в общаге, потом… Дальше, как Он не силился, но вспомнить не мог, Память наотрез отказалась проявлять всю пленку последнего времени. Единственное, что сохранила память – это вопль, когда Он, сорвавшимся голосом, заорал в сторону здания вокзала, где огромными буквами неоновым светом горело слова «Москва».
Забравшись в первый попавшийся вагон, укутавшись тоненькой курткой, подавляя, непонятно откуда взявшиеся слезы обиды на всех и вся, Он погрузился в свой тревожный сон. Размеренный стук колес убаюкал его. И вот, сейчас, стоя посреди железнодорожного полотна, понимая, что идти в принципе некуда, вдруг запел песню, которую сочинил чуть больше суток назад. Правая рука машинально стала пальцами перебирать струны, несуществующей гитары, а левая вспоминала аккорды. Только сейчас Он обнаружил, что подушечки пальцев стерты до волдырей. «Да, с такими пальцами не больно-то поиграешь», – грустно заметил Он, продолжая напевать сочиненную песню.
Из темноты вырвался маленький луч света, который с каждой секундой становился все ближе и ближе. «О т греха подальше», – сказал Он сам себе и спрыгнул с железнодорожного полотна, нащупав ногами слабую тропинку.
Мимо него пролетел товарный поезд, обдав его запахом нефти, бензина и еще какого-то дерьма.
Метров в двадцати от Него семафор переключился с зеленого на красный свет. «Хорошо бы превратиться в какой-нибудь вагон. Прицепили тебя, и катайся по всему миру, ни денег тебе, ни жратвы не надо. Любуйся на мир Божий, смотри, как людишки живут, и дальше езжай». Холод пробрал его окончательно, заставив двинуться вперед к нескольким огонькам, мерцавшим вдалеке. Тропинка вдоль полотна была довольно утоптанная – видать народ по ней ходит взад-вперед. Минут через тридцать Он уже различал силуэт маленького здания с одним окошечком, в котором горел свет. «Дай Бог добраться, а там люди подскажут, в какой части этой огромной страны я соизволил оказаться». Проходя еще один семафор, Он увидел подсвеченные зеленоватым светом цифры на километровом столбе. «Интересно, в какую сторону эти цифры…», – подумал Он, но дождь все сильнее и сильнее хлестал его по продрогшему телу. Почти бегом Он добрался до здания. Навстречу ему залаяла собака, позвякивая цепью. Лай собаки был хриплый, явно простуженный.
Остановившись напротив пса, Он на секунду задумался о жизни этой дворняги. «Вот так всю жизнь, в глухомани, просидеть на цепи. Боже мой, да лучше под поезд, перегрызть, на хрен, эту цепь и рвануть…». Пес неожиданно вдруг замолчал, затем, резко развернувшись, громыхая цепью, залез в свою конуру, задев задней лапой пустую кастрюльку. Та, упав на бок, позвякивая, откатилась в сторону.
Дверь этого здания, больше похожего на кирпичный сарай, приоткрылась. В проеме показалась фигура, по очертаниям которой невозможно было сразу понять мужчина это или женщина. Переступая с ноги на ногу, пряча руки в карманы куртки, Он извиняющимся голосом попытался спросить, где Он находится и где ближайшая станция. Выкинув окурок куда-то в ночь, фигура подошла к конуре, взяла кастрюльку, поставила ее на место. Пес, вынув морду из круглого окошечка конуры, посмотрел преданными глазами. Фигура вернулась к двери. Приоткрыв ее, сказала: «Проходи, замерз, поди, да промок…». До него долетел голос, как будто с детства, мягкий, грудной, словно материнское молоко. Голос обжег его уши.
На короткое мгновение Он вспомнил свою мать – она так же Ему говорила, когда промерзший, Он возвращался домой.
Как завороженный, Он направился к двери. Пес вылез из конуры, но холодная, осенняя ночь заставила его тут же вернуться обратно, предоставив гостю самому решать свои проблемы. Маленькая лампочка тускло освещала пространство. Справа от входа топилась печурка, сложенная явно наспех из неровных кирпичей. Но при всей своей неуклюжести, печка тепло отдавала честно. В помещении пахло табаком, старыми телогрейками и запахом какой-то снеди, готовящейся на печурке. Он сглотнул слюну, вспомнив, что последний раз ел, если это можно было назвать едой, в подвале с какими-то громилами.
– Проходи, что стоишь на пороге…, все также резануло его голосом из детства.
Пройдя два шага вперед, Он, наконец-то, увидел женщину в синем железнодорожном пальто с лацканами. Повязанный вокруг шеи платок, придавал ей романтичность.
